Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

И тут он сказал что-то очень тихо и очень длинно.

Все двенадцать замолчали.

– Тём, – сказал Стас негромко. – Ты видел, чего он сейчас сделал?

– Видел.

– Он её мерил.

– Видел, Стас.

Бородатый повернулся к нам и заговорил быстро, показывая на банку и тыча пальцем себе в грудь, потом на нас, потом опять на банку. Ни слова непонятно, а смысл понятен полностью: он спрашивал, кто это сделал.

Я показал на банку, потом развёл руками и покачал головой: не мы.

Он не поверил. Спросил ещё раз.

Я опять покачал головой, потом показал на цех у себя за спиной, потом на банку, потом сложил пальцы щепотью и сделал движение, будто беру и ставлю: такого мы можем много.

Он посмотрел на меня. Потом на цех. Потом на банку в своей руке.

И убрал её за пазуху.

Уходя к своим, он ещё дважды оглянулся на ворота.

– Тём, объясни мне, – сказал Стас, когда мы вернулись во двор. – Он реально из-за банки так завис?

– Реально.

– Это же банка. Это самая тупая вещь на свете. Их миллиард в день делают.

– У нас делают.

Стас открыл рот и закрыл.

– Смотри, – сказал я. – Ты видел, чем он мерил?

– Скобой какой-то.

– Он мерил толщину стенки в трёх местах. Знаешь зачем? Чтобы проверить, одинаковая ли она.

– И?

– И она одинаковая. Везде. Потому что её штамповали.

Стас посмотрел на цех, потом на дорогу, где двенадцать дворфов уносили нашу пустую банку.

– Тём, – сказал он. – А если у них тут вообще ничего одинакового нет?

Я тогда не ответил, потому что не знал.

Уходить они не стали.

Отошли на полверсты по дороге, к маленькому холму, и встали там лагерем: развели костёр, поставили две палатки, распрягли осла, которого я до этого не заметил. Двое сели на дороге к югу, двое к северу. Ещё двое сели напротив наших ворот, шагах в сорока, и стали смотреть.

– Это чего, – сказал Гера. – Это они нас теперь стерегут?

– Похоже.

– Так может, я схожу поговорю?

– Гера.

– Я по-хорошему.

– Гера, ты по-хорошему один раз уже сходил. Рустам вон до сих пор ворота ковыряет.

Рустам действительно ковырял ворота. Болт вошёл в железо на палец и сидел там намертво, и Рустам минут двадцать вынимал его пассатижами, а потом ещё столько же разглядывал наконечник.

– Ну? – спросил я.

– Ковка, – сказал он. – Хорошая.

– Насколько хорошая?

Рустам подумал.

– Я бы так не смог.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно. – Рустам покрутил наконечник, поднёс к глазам. – Смотри. Грань чистая, ни завала, ни следа от молотка. Он его горячим доводил, потом правил, потом ещё раз. Тут работы часа четыре, если руками. И это ширпотреб, Артём Сергеич. Это у него в колчане просто лежит.

Он назвал меня по имени-отчеству, что делал раза три за четыре года, и всегда когда был чем-то поражён.

Это зацепило меня сильнее, чем самострелы. Рустам себя не хвалит и не прибедняется, он говорит, как есть, и если он говорит, что не смог бы, значит не смог бы.

Я взял наконечник, повертел. Гранёный, тяжёлый, с аккуратным переходом на втулку. Следов от напильника нет вообще, всё выведено под ковку.

– Слушай, – сказал я. – А ты бы сколько такой делал?

– С нуля? Полдня. Может, день.

– А их у него в колчане сколько?

Рустам посмотрел на дворфов, посчитал глазами.

– Штук двадцать.

Мы помолчали.

Ближе к вечеру я обошёл цех один.

Стоял он целый, чистый и мёртвый. Лампы не горели, вытяжка не гудела, компрессор молчал, и на всём этом уже начала оседать пыль, которой за день набралось прилично, потому что ворота простояли открытыми с утра.

Я прошёл вдоль станков и потрогал каждый. Лазер, фрезерный, обе токарки, сварочный. Всё это стоило больше, чем я заработал за жизнь, и всё это сейчас не стоило ничего, потому что включить его было нечем.

На фрезерном лежала деталь, которую Гера доделывал вчера. Заказ для Дмитрия Валерьевича, три штуки из пяти.

Я взял её, повертел и положил обратно.

К вечеру Славик закончил свой список и принёс его мне на трёх листах, исписанных с двух сторон.

Читать я его не стал. Спросил главное:

– Сколько мы протянем?

– Смотря как жить, – сказал Славик. – Если сидеть, топить дровами и жечь свет по вечерам – долго. Месяца три, может, больше. Если работать – до конца месяца, и это я оптимистично.

– А еда?

– С едой хуже. У нас бытовочные запасы, и они рассчитаны на то, что в понедельник кто-нибудь поедет в магазин. Дней на десять, если жрать как люди. На двадцать, если экономить.

– Вода?

– Вода в реке.

– Славик.

– Что Славик? Вода в реке, Тём. Триста литров у нас в канистрах, и всё. Хочешь мыться – иди на реку. Хочешь пить – иди на реку. Только у нас за забором двенадцать мужиков с топорами, и я лично туда не пойду.

Он был прав по всем пунктам, и от этого хотелось его придушить.

– Значит, так, – сказал я. – Завтра идём к реке. Все, кроме одного. Берём канистры, бочку на тачке и лопаты.

– А если они не пустят?

– Значит, будем разговаривать.

– Тём, у нас нет языка.

– Славик, у нас есть суп.

Я вышел за ворота, дошёл до среза и посмотрел на их лагерь.

Идти было недалеко, шагов двести, и всю дорогу я чувствовал спиной, как на меня смотрят из цеха все пятеро.

Костёр прогорел до углей, и над ним висел котелок.

А за их спинами, за холмом, шумела река, и завтра нам предстояло пройти мимо них, чтобы до неё дойти. Дворфы сидели вокруг, и двое, те, что смотрели на нас, всё так же смотрели, не отрываясь. Один из них, заметив меня, поднял руку.

Я поднял в ответ.

Стемнело быстро.

За ужином Саныч рассказал, как в девяносто первом на его старом заводе три месяца не платили, и мужики сначала вынесли всё, что плохо лежало, потом взялись за то, что лежало хорошо, и как их начальник цеха, Кузьмич, ходил и всех уговаривал потерпеть.

– И чего? – спросил Стас.

–