Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

И тут я вспомнил, что до сих пор не спросил.

– Гер. Ты чего в воротах встал?

Гера помолчал. Потом провёл ладонью по бритому затылку.

– Мужики, вы только это. Не ржите.

– Гер.

– Ну там... – он показал рукой в небо, потом опустил, потом опять показал. – Короче. Тварь пролетела. Здоровая. Метров... я не знаю. С автобус. С крыльями.

– Птица? – спросил Стас с надеждой.

– Стас, какая птица. У птицы шея не такая. И хвост. И оно... – Гера сделал руками движение, которое ничего не объясняло. – Оно медленно летело. Вот прям низко и медленно, как будто ему некуда торопиться.

– И?

– И у него в лапах была коза.

Все замолчали.

– Коза, – повторил Гера. – Обычная, белая. И она орала.

Тишина.

– Коза орала, – сказал Гера ещё раз, и в голосе у него было что-то похожее на обиду. – Она реально орала, я слышал. Вот такое я вообще не готов был.

– Дракон, – сказал Стас.

– Стас, ну какой...

– Дракон. Гера. Ты видел дракона.

– Я видел, – с достоинством сказал Гера, – хер знает что с козой.

– Саныч! – позвал Гера. – Ты слышал, что тут было?

– Хуяныч, – отозвался Саныч из темноты. – Чего разорался, я тут сижу.

Он затушил папиросу о подошву, аккуратно убрал бычок в спичечный коробок, который носил специально для этого, и поднялся с лавки.

– Слушай сюда, – сказал он. – Козу утащили, значит, козы тут есть. А раз козы есть, значит, есть кому их пасти. Так что вы, сынки, кричите потише, а то придёт хозяин козы и спросит, кто такие.

Славик вылез из подвала минут через сорок, когда уже начало темнеть.

Темнело быстро и как-то не по-нашему: небо на западе стало густо-жёлтым, потом сразу лиловым. Я стоял у ворот и смотрел на это и старался ни о чём не думать, потому что если начать думать, то первым делом лезет мать, потом сестра, потом всё остальное, а до утра мне ещё надо было держать пятерых мужиков, которые сейчас держались только потому, что я стоял и делал вид, что понимаю, что делаю.

– Тём.

– Ну?

– Восемь бочек, – сказал Славик. – Две у лестницы, шесть в дальнем углу, за ящиками. Початая одна, остальные полные.

– И надолго их?

– Если жечь как всегда, в две смены, со сваркой, с компрессором и со светом, до конца следующей недели. Может, чуть меньше.

– А если не как всегда?

– А если свет, чайник и один станок по очереди, и то не каждый день, тогда, – он пожевал губами, – месяца три протянем. Может, чуть больше. Я тебе точнее скажу, когда пойму, чего мы жечь собрались.

– Понял.

– И, Тём.

– Что?

– Вода.

– Что вода?

– Скважина осталась там, – Славик кивнул на срез. – У нас в канистрах литров триста и то, что в системе. Мыться я бы пока не советовал.

– Понял.

Он постоял ещё немного, ожидая, что я скажу что-нибудь ещё, а когда не дождался, вздохнул и пошёл в цех.

Я остался у ворот один.

Первую смену мы с Герой отстояли молча. Он сидел на лавке в курилке и грел руки о кружку, я ходил вдоль забора и слушал. Слушать было что: за полем всю ночь кто-то ухал, в траве шуршало, а один раз далеко, у леса, коротко и страшно закричала птица. Или не птица.

Фонарь мы поставили один, на воротах, и светил он метров на двадцать. Дальше начиналась темнота, и в этой темноте лежал целый мир, о котором мы не знали ничего.

Небо над горами было чистое, и звёзд на нём высыпало столько, сколько в городе не бывает. Красиво было, если честно. Очень красиво.

А в голове у меня сидела одна мысль, и мысль была совершенно идиотская. Во вторник платёж по лизингу за фрезерный. Фрезерный стоит в цеху, целый. Лизинговая компания осталась где-то очень далеко.

Я усмехнулся. Потом перестал.

Потому что от леса через поле, по мощёной дороге, шёл человек.

Шёл он не спеша, с вязанкой хвороста на плече, и что-то бубнил себе под нос. До ворот ему оставалось шагов сорок, когда он поднял голову и увидел свет наших фонарей.

Он остановился.

Я поднял руку и хотел сказать что-нибудь такое, спокойное, доброжелательное, вроде: мужик, привет, мы тут заблудились.

Он был мне по грудь. Плечи шире моих раза в полтора. Борода лопатой, заплетённая в две косы, и в бороде что-то блестело металлическое.

Вязанка упала в траву.

Он развернулся и побежал обратно к лесу. Бежал он быстро, не оглядываясь, и на бегу орал одно и то же слово. Слова я не понимал, и от этого по спине пошёл холодок. Хотя, может, это была просто мокрая трава: я весь вечер простоял в росе.

Из-за спины, от ворот, тихо сказал Стас:

– Тём. Это гном. Или дворф.

К утру никто не спал.

Формально смены мы отстояли, как я и сказал: по двое, по три часа. Практически спали только Гера и Рустам, и то по часу, а остальные сидели в бытовке, пили чай и молчали. Молчать вшестером в маленькой комнате оказалось тяжелее, чем работать.

Гера под утро уснул сидя, уронив голову на грудь, и проснулся от того, что уронил кружку. Кружка была пустая, но грохнула она знатно, и Славик потом полчаса объяснял, что он от этого чуть не помер.

– Ты понимаешь, что я пережил? – говорил он. – Я думал, опять началось.

– Славик, ну кружка.

– Я знаю, что кружка. Ты мне сердце верни.

Стас всю ночь сидел с телефоном, хотя телефон я велел выключить. Он честно выключил, а потом честно включил, потому что придумал важное: сфотографировать небо. Смысла я сначала не увидел. Он объяснил: если запомнить звёзды, потом можно понять, где мы. Логика была, поэтому я не стал его гонять.

Часов в шесть посветлело, и я вышел за ворота.

Туман лежал по всему полю, по пояс, и над ним торчали только верхушки травы и дальний лес. Роса была такая, что джинсы промокли на первых десяти шагах. Пахло мокрой землёй, а откуда-то тянуло дымом.

Дым меня и напряг. Дым