Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Помню.

– А потом мы её не долили. Я тебе говорил долить?

– Говорил.

– Ну вот. Я говорил.

Славик был на двенадцать лет старше меня, ворчал непрерывно, всех бесил и был прав примерно в девяноста случаях из ста. Я его за это ценил и никогда ему не признавался, потому что он бы этого не вынес.

– Ладно. В понедельник закажем.

– В понедельник, – кивнул Славик. – Всё у нас в понедельник. Знаешь, что я тебе скажу? Вот помру я, и на камне напишут: ждал понедельника.

Грохнуло без предупреждения.

Именно грохнуло, огромно и низко, так, что пол под ногами дёрнулся и в конторке зазвенело стекло. Я успел подумать про кран-балку. Кран-балка у меня была старая, я её обслуживал сам и каждый раз, когда что-то падало, первым делом думал о ней.

Потом второй раз, длиннее, с железным раскатистым визгом. Балка так не умеет.

Свет мигнул. Погас. Загорелся снова, тускло и на секунду, и погас окончательно.

И стало тихо.

Тишина была страшнее грохота. В цеху всегда шумит. Много лет, сначала на большом заводе, потом здесь, я жил внутри этого шума и давно перестал его замечать. А тут выключилась вытяжка, встал компрессор, замолчали приводы, и в ушах повисло ватное ничего.

– Все живы? – заорал я.

– Живы! – откликнулся Гера откуда-то от ворот.

– Стас!

– Тут я!

– Рустам!

– Здесь.

– Саныч!

Саныча не было слышно.

Из тамбура, пыхтя и матерясь, лез Славик.

– Я тебе говорил! – начал он с середины фразы, ещё не вылезши.

– Славик, что случилось?

– А я знаю? Я в подвале сидел!

Саныча я нашёл между токарками.

Он сидел на ящике, упершись ладонью в грудь, и дышал коротко, через раз. Лицо серое, губы белые.

– Саныч.

– Погоди, – сказал он. – Сейчас.

Я присел рядом. Он посидел ещё немного, потом выдохнул целиком, помотал головой и посмотрел на меня уже нормально.

– Прихватило, – сказал он. – Как грохнуло, так и прихватило. Будто кто в грудь кулаком сунул.

– Сильно?

– Да нормально всё. Отпустило уже.

Подошёл Славик, посмотрел на него, полез в карман и вытащил помятую упаковку.

– На. Под язык.

– Убери.

– Саныч.

– Славик, убери, я тебе говорю. Не сердце это.

– А что?

– А я знаю? – Саныч встал, потоптался, подвигал плечами. – Как током. Только не больно.

Сзади подошёл Стас и сказал:

– Тём, может, скорую?

– Какую скорую, – сказал Саныч. – Отпустило, говорю. Ты Геру иди проверь, он у ворот и молчит.

Гера и правда не подавал голоса с той минуты, как крикнул от ворот, что живы.

Я побежал к воротам. Ворота у нас были распашные, железные, и всегда стояли открытыми до конца смены, потому что иначе в цеху становилось нечем дышать.

В проёме стоял Гера. Спиной ко мне, неподвижно.

[ image1 ]

– Гер, ты чего? Что там?

Он не ответил.

– Гера. Что там?

Он медленно повернул голову, и я увидел его лицо. За четыре года я видел Геру злым, пьяным, обиженным и один раз испуганным, когда у него мать попала в больницу. Такого лица я не видел.

– Тём, – сказал он. – Иди сюда. Только это. Ты не ржи сразу.

– Отойди.

Я взял его за плечо, отодвинул и вышел за ворота.

Асфальт кончался в трёх метрах от порога.

Он не осыпался и не крошился по краю. Он кончался, срезанный по линейке, и за срезом, на две ладони ниже, начиналась мокрая трава.

Трава была высокая, по колено, и слишком зелёная для сентября.

И воздух был другой.

Это дошло до меня раньше всего остального. У нас за воротами всегда пахло трассой: соляркой, пылью, гарью с котельной, летом ещё горячим асфальтом. Тут пахло мокрой травой, землёй и чем-то сладковатым, вроде подгнивших яблок.

И было тихо. В промзоне тишины не бывает, там всегда где-то гудит и что-то едет. А тут я слышал, как в траве возится мелочь и как далеко, за полем, шумит вода.

Я сделал шаг и посмотрел вправо, вдоль забора.

Забор стоял. Наш забор, из профлиста, зелёный, который мы с Герой ставили в позапрошлом году и который заваливался на третьей секции. Стоял он в точности как утром и заваливался на той же секции.

За забором не было ни трассы, ни гаражного кооператива, ни лесополосы, ни трубы котельной, которую я видел из окна конторки каждый день четыре года.

За забором были горы.

Далеко, на полнеба, в три гряды, и верхние в снегу. Между нами и горами лежало поле в высокой траве, шагов через триста через это поле шла дорога, мощёная тёсаным камнем, широкая и явно старая: плиты просели, и в них были выбиты колеи от колёс.

Слева, ближе, стоял лес. Настоящий, старый, с широкими кронами, и листва в нём уже пошла жёлтым и красным пятнами. От леса тянуло сыростью.

А над полем, справа, поднималась одинокая скала со срезанной верхушкой, будто с неё срубили макушку.

Таких гор нет на тысячу километров от Каменска.

Слева, метрах в двадцати, стояла наша вышка ЛЭП.

Стояла она нормально, только проводов на ней не было. Они висели двумя обрубками, оба конца лежали в траве, и от одного тянулся дымок, и в траве тихо, зло потрескивало.

Я стоял и смотрел на это, наверное, секунд двадцать.

Потом сзади подошёл Стас, обогнул меня, встал рядом, поднял телефон и начал снимать.

– Стас.

– Ща, погоди.

– Стас, ты что делаешь?

– Снимаю, – сказал он совершенно нормальным голосом. – Тём, это надо снять. Это... блин. Тём, тут сети нет.

– Что?

– Сети нет вообще. Ни палки.

Он повернул ко мне телефон, показывая пустой уголок экрана, и лицо у него при этом было расстроенное. Из всего, что случилось за последние полчаса, его добило именно это.

Позади нас, в цеху, второй раз грохнуло железо, помельче.

К четверти седьмого мы обошли всё.

Обходили молча, потому что говорить было нечего, а орать и бегать по кругу было глупо. Я сказал идти по периметру и смотреть, и мы пошли по периметру и смотрели.

Срез шёл