Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Я прошёл вдоль забора до угла, до среза, где кончался асфальт, и остановился.

На срезе, по самой линии, где земля обрывалась и начиналась трава, лежали следы. Кто-то ходил ночью вдоль нашей границы, туда и обратно, несколько раз. Сапог короткий и широкий, с подковкой на каблуке. В одном месте он подходил вплотную и стоял долго: трава там вытоптана кружком.

– Ночью приходил, – сказал Славик у меня из-за плеча. – Пока мы дежурили.

– Пока мы дежурили, – согласился я.

К половине восьмого туман сел, и стало видно всё.

Долина уходила от нас в обе стороны вёрст на десять, если считать по-старому, и была она широкая, зелёная и совершенно пустая. Никаких проводов, никаких столбов, ни одной крыши. Только дорога, которая шла с юга на север, мимо нас, шагах в трёхстах, и вдалеке, на северо-востоке, поднимался дым. Тонкий, прямой, один.

А на самом краю видимости, там, где дорога уходила за холмы, торчала тонкая белая башня без окон, с площадкой наверху.

Вода была первая настоящая проблема, потому что скважина осталась там. В канистрах у нас имелось литров триста, ещё сколько-то в системе отопления, и всё. Река шумела за полем, но до неё было далеко, и лезть туда с канистрами по незнакомой местности, где ночью кто-то ходит вокруг забора, мне пока не хотелось.

К восьми я собрал всех у ворот и раздал задачи.

Рустам и Гера – разбирать завал в проходе, потому что там под металлом лежит стеллаж, а стеллаж нам ещё пригодится. Славик – прикинуть по электрике, что мы можем себе позволить, и составить список всего, что у нас есть, до последней банки краски. Стас – обойти периметр и проверить забор по всей длине, где просел, где дыра. Саныч – на кухне.

– Почему я на кухне? – спросил Саныч.

– Потому что ты вчера сказал, что у нас жрать нечего.

– Я сказал, что жрать нечего. Я не сказал, что я повар.

– Саныч.

– Хуяныч, – отозвался он привычно. – Ладно, разберусь. Только чтоб потом никто не говорил.

Стас вернулся с обхода через час, мокрый до пояса, и доложил, что забор целый, а за углом в траве стоит вкопанный каменный столб с незнакомыми буквами. Буквы, сказал он, вырезаны так, что он присел и потрогал их пальцем. Больше он ничего не сказал, и я тогда не переспросил.

Перед тем как всех развести, Саныч отозвал меня в сторону.

– Тёма.

– Ну?

– Ты чего решил-то?

– В смысле?

– В прямом. – Он закурил, посмотрел на поле. – Ты им задачи раздал, молодец. А дальше чего? Мы тут неделю просидим, две. А потом?

– А потом будем работать.

– На кого?

Ответа на этот вопрос у меня не было, и Саныч это увидел.

– Ты не обижайся, – сказал он. – Я не подкалываю. Я к тому, что ребята будут смотреть на тебя. Не на меня, не на Славика. На тебя. И если ты не знаешь, куда мы идём, они это через три дня поймут.

– Знаю, – сказал я.

– Ну и хорошо, – сказал Саныч и пошёл на кухню.

Знал я примерно ничего.

Разбирали завал до полудня.

Металл лежал полосой, внахлёст, углом вниз, и каждый лист был прижат следующим. Кран туда не заходил, поэтому таскали руками.

Лист тройки полтора на три идёт под сотню кило, и вдвоём его можно взять, если брать правильно. Гера цеплял один край, Рустам второй, а я подсовывал лом и отрывал лист от следующего, потому что они за ночь слежались и держались друг за друга, как приклеенные. Потом лист вели боком к стене, ставили на ребро и отпускали. Он гудел.

На третьем Гера сорвал мозоль и молча обмотал ладонь тряпкой. Перчатки лежали в инструменталке, а ключ от инструменталки висел на щитке за завалом, и лезть за ним значило сначала разобрать то, что мы разбирали.

Тройку мы ставили к стене, десятку и всё, что толще, оставляли на месте: её без крана не поднять. Два листа при падении сложились углом, и Рустам, посмотрев на них, сказал, что выправит на прессе, и это были первые его слова за час. Ещё три ушли в брак: смялись волной, и на них теперь только резать заготовки.

Гера снял футболку на пятой минуте. Футболка у него была выцветшая, с треснувшей надписью Каменск-2014 и дыркой на плече, и он её носил четвёртый год, потому что она, по его словам, счастливая.

К обеду мы вытащили половину, и я сказал: перерыв, иначе до вечера никто не доживёт.

Железа у нас, если по-честному, оказалось не так много. То есть по земным меркам склад приличный. По здешним, где мы не знаем ни цен, ни где взять ещё, это был ящик с сокровищами, и тратить его надо было головой.

Саныч тем временем сварил суп.

Как он это сделал из бытовочных запасов, я не спрашивал. В супе была тушёнка, картошка, лавровый лист и, кажется, вермишель, и суп был такой, что Гера съел две миски и полез за третьей.

– Саныч, – сказал он с набитым ртом. – Ты чего раньше молчал?

– А ты чего раньше не спрашивал?

Это была лучшая минута за сутки. Мы сидели на ящиках у ворот, ели суп, светило солнце, и на пять минут всё стало почти нормально.

Потом на дороге появилась пыль.

Их было двенадцать.

Шли они не спеша, колонной по двое, и я успел разглядеть их за минуту до того, как они подошли на расстояние окрика.

Ростом они были мне по грудь и чуть выше. Не карлики, нормальные такие мужики, только сложены иначе: плечи широченные, грудь бочкой, руки толстые, шея в плечи. У шестерых бороды, у остальных нет. Одеты в кожу и клёпаное железо, на поясах топоры и короткие мечи, а у четверых в руках были самострелы, и они мне не понравились сразу.

– Стоим, – сказал я тихо. – Никто не дёргается. Гера, футболку надень.

– Чего?

– Надень футболку.

Они остановились шагах в тридцати и встали полукругом. Дальше не пошли.

[ image2 ]

Тот, что был впереди, седобородый, коренастый, с обломанным левым рогом на шлеме, поднял руку и что-то крикнул.

Кричал он членораздельно. Гласные, согласные, ударения, интонация под конец пошла вверх, и слышно было, что мне задали вопрос.