Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Он крикнул ещё раз, громче.

– Тём, – сказал Стас сбоку, – он вроде спрашивает.

– Спасибо, Стас. Я догадался.

Стас за спиной у меня зашуршал и вдруг сказал:

– Тём, а можно я попробую?

– Что попробую?

– Ну, у меня переводчик стоит. Офлайн-словарь качал, для игры.

– Стас, какая игра.

– Нет, ну а вдруг.

Он вышел вперёд, поднял телефон и сказал в него: здравствуйте. Телефон подумал и выдал женским голосом фразу на английском.

Дворфы отшатнулись все двенадцать разом.

– Стас.

– Понял.

– Убери.

– Убрал.

Он убрал телефон, присел на корточки и стал чертить пальцем по земле. Нарисовал шесть палочек, потом обвёл их кругом, потом ткнул пальцем в нас. Потом нарисовал ещё двенадцать палочек и ткнул в них.

Седобородый посмотрел на землю, потом на Стаса, и что-то коротко сказал своим.

– Тём, он понял.

– Понял, – согласился я. – Продолжай.

Стас нарисовал волнистую линию, показал на неё, потом сложил ладони ковшиком и поднёс ко рту.

Дворф кивнул и показал рукой на север, туда, где за холмом шумела река.

Я поднял обе руки, ладонями вперёд, и сделал два шага вперёд.

Все четыре самострела поднялись одновременно.

Я остановился.

Гера, стоявший справа от меня, решил, что надо помочь, и начал показывать руками.

Он показал на нас, потом на небо, потом сделал руками что-то круглое, потом развёл их в стороны, потом хлопнул ладонями и показал на землю.

Седобородый смотрел на это внимательно. Потом что-то спросил у своего соседа. Сосед пожал плечами.

– Гера, – сказал я, не поворачивая головы. – Ты что им показал?

– Что нас сюда закинуло.

– А выглядело?

Гера подумал.

– Ну, наверное, не очень, – признал он.

Так мы простояли, наверное, минуту. Двенадцать дворфов с той стороны, шестеро наших с этой, между нами тридцать шагов вытоптанной травы и полное непонимание.

А потом из-за моей спины вышел Рустам.

Он как раз варил до обеда и маску поднял на лоб, а тут, услышав шум, опустил обратно. Ростом он метр семьдесят восемь, в кожаном фартуке, в крагах, лицо закрыто чёрным щитком с окошком. И всё это вышло из ворот и молча пошло к ним.

Один из молодых заорал, и болт ударил в створку ворот в полуметре от Рустама.

Дальше секунды три было очень тихо.

Рустам остановился, поднял маску, посмотрел на болт, потом на дворфов, потом на меня.

– Я чего, – сказал он. – Я поздороваться.

Седобородый заорал на своего так, что тот присел.

Орал он долго, минуты полторы, и хотя я по-прежнему не понимал ни слова, суть была абсолютно ясна, потому что на любом языке мира начальник ругает подчинённого одинаково. Молодой стоял красный, самострел держал стволом в землю и смотрел себе под ноги.

Потом седобородый повернулся к нам, приложил руку к груди и наклонил голову.

Я сделал то же самое.

– Так, – сказал я, не поворачиваясь. – Саныч, тащи котёл.

– Который?

– С супом.

– Тём, там на донышке.

– Значит, на донышке.

Мы вынесли котёл, поставили его посреди двора, я показал на него, потом на них, потом сделал шаг назад. Отошли все шестеро, к самым воротам.

Славик за моей спиной достал свою пачку от сигарет и что-то на ней записал.

– Ты чего пишешь? – спросил я тихо.

– Двенадцать голов, четыре самострела, шесть топоров, два меча коротких, осёл. Осла они за холмом оставили, я видел, пока они шли.

– Славик, зачем?

– Затем, что если их завтра станет двадцать, я тебе это скажу точно, а не на глазок.

Он был прав, и я в очередной раз пожалел, что он никогда об этом не забывает.

Они посовещались. Долго, минуты четыре, и было хорошо слышно, что мнения разделились. Потом от них отделился один, самый молодой, безбородый, и пошёл к котлу.

Шёл он медленно, ставя каждый шаг отдельно.

Дошёл, присел, понюхал. Посмотрел на нас. Мы стояли у ворот и старались выглядеть максимально безобидно, что при Гере получалось плохо.

Ложка у него была своя, деревянная, вырезанная и залоснившаяся от рук, и висела она на поясе в кожаном чехольчике. Он вытащил её движением, которое повторял тысячу раз.

Он зачерпнул, попробовал.

Потом попробовал ещё раз.

Потом позвал остальных, и через минуту у котла сидели все двенадцать.

Ели молча, быстро и до дна.

Гера рядом со мной сопел от возмущения. Суп он любил, суп был почти весь его, и то, что суп сейчас доедали двенадцать посторонних мужиков с топорами, било по нему сильнее, чем самострелы.

– Тём.

– Молчи.

– Я ничего не говорю. Я просто отмечаю.

Когда котёл опустел, седобородый встал, вытер бороду, посмотрел на меня и что-то сказал. Судя по интонации, поблагодарил.

Потом он показал на котёл. Потом на нас. Потом сделал руками движение, будто отламывает кусок.

– Он спрашивает, откуда еда, – сказал Славик.

– Славик, ты понял?

– Тём, я не идиот. Он на котёл показывает и рукой в рот тычет. Что тут понимать.

Я кивнул, показал на ворота и поднял палец: подождите.

Сходил в бытовку и вынес то, что у нас было под рукой из запасов: две банки тушёнки. Одну открыл ключом на месте, вторую оставил закрытой.

Открытую поставил на землю рядом с ними.

Пустую банку от супа, ту, что осталась с обеда, я взял с собой и держал в руке, потому что она мне была нужна для другого.

Седобородый посмотрел на открытую банку. Потом взял её, повертел, понюхал. Съел кусок пальцами. Кивнул.

А потом он увидел пустую банку у меня в руке и протянул за ней ладонь.

Я отдал.

С этого момента всё и изменилось, только я тогда не понял.

Он взял банку и стал её разглядывать. Сначала снаружи. Потом внутри. Потом поднёс к глазам, повернул к солнцу и стал смотреть на шов.

Шов у консервной банки закатной. Двойная завальцовка по кругу, одинаковая по всей длине, толщина стенки везде одна и та же, донышко штампованное, с рёбрами жёсткости.

Он смотрел на этот шов минуты две.

[ image3 ]

Потом позвал одного из своих, бородатого, с обожжёнными руками. Тот подошёл, взял банку и тоже стал смотреть. Потом достал из сумки какую-то железку, вроде маленькой скобы с зазором, приложил к краю банки в одном месте, потом в