Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Саныч, ты это к чему сейчас рассказал?

– К тому, – сказал Саныч, – что Кузьмич тогда всех уговаривал, а сам последний ушёл. Хороший был мужик.

Он посмотрел на меня и больше ничего не сказал.

Мы поужинали остатками, поставили дежурство и разошлись. Я взял первую смену, снова с Герой, и мы опять сидели у ворот, только теперь на нас смотрели.

Гера полез в карман, достал полпачки семечек, которые непонятно откуда взялись, и стал грызть.

– Тём.

– Ну?

– А если они завтра уйдут?

– Тогда завтра думаем, что делать.

– А если не уйдут?

– Тогда думаем сегодня.

– А если их станет больше?

– Гера.

– Молчу.

Он молчал двадцать секунд, я засёк.

– Просто я к чему, – сказал он. – Их двенадцать, у них топоры. Нас шесть, у нас болгарка. Я к тому, что если чего, то я первый.

– Ты первый чего?

– Ну, первый. – Он пожал плечами. – Кто-то же должен.

Я на него посмотрел. Тридцать пять лет, бритый затылок, футболка в ночной холод, и он всерьёз это сказал.

– Никто ни первый, ни второй, – сказал я. – Работать будем.

Часов в десять у них в лагере стало темно: костёр прогорел, угли занесло золой, и от холма осталось только красноватое пятно.

А потом кто-то из них поднялся, подошёл к тому месту, где сидели дозорные, и что-то поставил на землю.

Я не понял, что именно. Что-то небольшое, с кулак.

Он присел над этой штукой, поводил над ней рукой, и штука загорелась.

Не вспыхнула, не задымила, не дала искру. Загорелась белым светом, довольно ярким, и осветила метров на пять вокруг: траву, сапоги, бороду дозорного и его руки на коленях.

Никакого огня.

Гера рядом со мной перестал жевать.

Я поднялся с ящика и подошёл к самому срезу, чтобы видеть лучше.

Свет от неё лежал на траве круглым пятном. Он на эту штуку даже не смотрел. Сидел под ней и чинил ремень, потому что света хватало.

Мы сидели и смотрели, как эта штука горит. Горела она без единого мерцания, и ветер её не трогал.

– Слушай, – сказал Гера. – А может, у них там батарейка?

– Может.

– Ну а чего. Может, у них тут всё на батарейках, а мы тут сидим.

Мы помолчали.

Штука горела. Дворф под ней шил ремень. Второй дозорный дремал, привалившись к камню, и свет ему не мешал.

– Тём, – сказал Гера очень тихо. – Он её рукой зажёг.

________________

Понравилось? Не будь дворфом-скрягой, поставь лайк! Иначе суп не получишь.

Я надеюсь держать темп 1 главу в день, сложно предсказать и надеюсь на понимание.

Спасибо за чтение!

Утро третьего дня началось с того, что Славик объявил: воды осталось на два дня, если не мыться, и на день, если мыться.

Мыться никто не собирался, но это ничего не меняло.

– Идём к реке, – сказал я. – Гера, Рустам, Стас со мной. Славик остаётся на воротах, Саныч на хозяйстве.

– А почему я остаюсь? – спросил Славик.

– Потому что если тебя оставить у реки, ты там будешь считать воду.

– И правильно бы делал.

За два дня мы притёрлись к новому порядку быстрее, чем я ожидал.

Спали в бытовке, все вместе, на матрасах, которые Славик достал непонятно откуда. Умывались из канистры по кружке на человека. Кухня работала на плитке от генератора, и Саныч уже второй день кормил нас так, что Гера начал подозревать заговор.

Хуже всего было с куревом. Курили трое, запас у каждого свой, и тут началась настоящая экономика: Гера пытался стрелять у Саныча, Саныч не давал, Славик считал чужие сигареты вслух.

Мы взяли всё, во что можно налить: шесть двадцатилитровых канистр, две бочки на двести литров, тачку и садовую тележку, которая жила у нас на заднем дворе с прошлой весны и на которой Гера возил металл. Тележку жалко было, но ничего другого не имелось.

Дворфы у себя на холме встали рано. Когда мы выкатили тачку за ворота, все двенадцать уже стояли и смотрели.

Идти было тяжело сразу. Тачка на кочках вихляла, тележка цеплялась колёсами за траву, и уже через сто шагов стало ясно, что вернуться с полными бочками будет весело.

Трава по колено, мокрая, и в ней всё время что-то шуршало и разбегалось.

Прошли мы шагов пятьдесят, и от лагеря отделились двое: седобородый и с ним тот, у которого руки в старых ожогах.

Мужиков я на всякий случай остановил.

Седобородый подошёл шагов на десять, ближе, чем вчера, и это уже было что-то. Посмотрел на тачку. На канистры. На бочки. Потом на нас.

Я показал на бочки, потом в сторону реки, потом сложил ладони ковшиком.

Он кивнул.

Потом сказал что-то короткое, махнул рукой в ту же сторону и пошёл рядом.

Вблизи они выглядели ещё внушительнее.

Ростом седобородый был мне до подбородка, и это при том, что я не низкий. Зато в плечах он шёл, наверное, метра полтора, и плечи эти были нажиты работой, а не залом. Руки у него были короче моих и толще вдвое.

Второй, с ожогами, был помоложе, борода чернее, и он всю дорогу что-то жевал.

Так мы и двинулись: четверо наших с тачкой и тележкой, и двое дворфов сбоку, шагах в пяти. Первые триста метров все молчали и делали вид, что так и надо. Потом Гера не выдержал.

– Тём.

– Что?

– Он мне на ногу смотрит.

– На какую?

– На левую. Уже третий раз.

Я посмотрел. Действительно смотрел, и не на ногу. На ботинок.

Ботинки у нас были обычные рабочие, с металлическим подноском, литая подошва, шнуровка. И вот на эту подошву дворф косился всю дорогу, а на середине пути не выдержал, что-то сказал напарнику, тот заржал, и седобородый пихнул его локтем.

– Чего это они? – спросил Стас.

– Не знаю. Подошва им нравится.

По дороге Стас пытался разговаривать.

Он тыкал пальцем в предметы и называл их по-русски, а потом ждал. Дворфы сначала не понимали, чего он хочет, потом младший сообразил и начал отвечать.

Так мы за двадцать минут выучили четыре слова: вода, камень, трава и, кажется, дурак. Последнее младший сказал, глядя на