Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

К реке мы вышли минут через двадцать.

Она оказалась куда серьёзнее, чем виделась от ворот. Метров сорок в ширину, быстрая, с камнями по всему руслу, и выше по течению шёл порог: вода валилась через каменную гряду, и шум там стоял такой, что говорить приходилось громче.

Вода была прозрачная до дна. Дно каменное, галька, и по гальке ходили тени от рыбы.

Рыба была крупная. Не то чтобы огромная, но такой рыбы у нас в области не водится нигде, кроме как в чужих рассказах.

Берег с нашей стороны шёл галечной косой, дальше поднимался травяной откос. С той стороны стояли деревья прямо у воды, и ветки свисали до самой поверхности.

Пахло холодной водой и мокрым камнем.

– Ох ты ж, – сказал Гера. – Гремит-то как. Гремучая.

– Гремучая, – повторил Рустам, и имя у реки звучало.

Он поставил канистру, стянул футболку и полез.

– Гера!

– Да я быстро!

Он зашёл по пояс, взвыл, вышел обратно, постоял, подышал и полез снова. Через минуту он уже плескался, орал, что вода нормальная, и звал остальных. Рустам молча набирал канистру. Стас снимал.

Дворфы стояли на берегу и наблюдали за Герой молча и очень внимательно. Младший что-то сказал. Седобородый ответил одним словом.

[ image4 ]

Судя по тому, как оба потом посмотрели на воду и покачали головами, речь шла о том, что вода холодная и что этот сумасшедший про это не знает.

Пока Гера обсыхал, я сходил к порогу.

Гряда шла поперёк русла, камни крупные, обкатанные, и вода валилась через них одним широким сливом. Внизу пена, воронка, дальше опять спокойное течение.

Я прикинул перепад. Метра полтора, может, чуть меньше.

– Рустам.

Он подошёл, встал рядом, посмотрел вниз, на слив.

– Понял, – сказал он.

– Что понял?

– То же, что и ты.

Мы постояли ещё. Я отломил щепку от плавника, бросил её в воду выше гряды и начал считать вслух. Щепку унесло за слив раньше, чем я досчитал до трёх.

– Быстро, – сказал Рустам.

– Быстро.

– Зимой встанет.

– Может, и не встанет. Трава вон зелёная.

Стас записал что-то в блокнот, поднял голову и спросил, сколько метров в шаге. Славика с нами не было, и отвечать оказалось некому.

Стас, пока Гера орал в реке, обошёл косу и вернулся с камнем.

– Тём, смотри.

Камень был обычный, серый, круглый. С одной стороны срезанный, будто по нему прошли пилой, и срез гладкий, с блеском.

– Ну?

– Это не течением. Течением так не бывает.

Я повертел камень. Срез действительно был плоский, будто отрезали. Таких камней на косе лежало ещё несколько, все с одной стороны срезанные, и все срезом в одну сторону.

Я положил его в карман и потом три недели забывал спросить.

Воду мы брали выше порога, где чище. Заполнили обе бочки, шесть канистр, поставили всё на тачку и тележку и поняли, что обратно повезём это в горку.

Двести литров в бочке весят двести килограммов. Тачка у нас была строительная, на одном колесе, и рассчитана она на такое не была. Колесо у неё люфтило ещё с весны, ось разбило, и Гера всё лето обещал запрессовать втулку.

Первую сотню метров прошли нормально. Дальше начался подъём, некрутой, но постоянный, и тут стало понятно, что такое двести литров.

Толкали втроём. Рустам держал ручки, Гера подпирал сбоку, я вёл за передний край, чтобы не свалилась. Разбитую ось было слышно на каждой кочке. На третьей сотне метров колесо сложило вбок, тачку потащило под уклон, и бочка поехала.

Её поймали дворфы.

Оба, одновременно, с двух сторон, молча. Просто шагнули и подставили плечи, и бочка встала обратно. Седобородый посмотрел на колесо, покачал головой и сказал что-то, из чего я понял одно слово, и это было слово, которое на любом языке звучит примерно одинаково.

Дальше мы толкали впятером.

На обратной дороге, метрах в трёхстах от завода, Саныч бы нас остановил, но Саныча с нами не было, поэтому остановился Рустам.

Мы остановились, потому что все уже задыхались, и я был этому только рад.

Он поставил канистру и присел у ручья.

Ручей этот тёк с северной стороны, из отрога, короткий, шагов двести, и впадал в реку ниже по течению. Мы его вчера видели и внимания не обратили.

Камни в нём были рыжие, в потёках, и на дне лежал ил цвета кирпича. Грязь так не красит.

– Что? – спросил я.

Рустам зачерпнул ладонью, посмотрел на воду, понюхал, вылил.

– Железо.

– В смысле?

– В воде железо. Много. – Он вытер руку о штаны. – У нас на Дербентской такой ручей был, у карьера. Там ниже руду брали.

Я посмотрел на отрог. Отрог как отрог, серый камень, кусты.

– То есть там наверху руда?

– Может быть, – сказал Рустам. – Саныч посмотрит, он в этом лучше.

Стас уже фотографировал.

К заводу мы вернулись к обеду, мокрые, злые и с водой.

У ворот нас ждали.

Не весь отряд, четверо: седобородый, тот, что с ожогами, и двое молодых. Между ними на траве стоял котёл.

Котёл был большой, литров на сорок, железный, клёпаный, старый, с закопчённым дном и ручкой из витого прута. По боку, от верхнего края и вниз почти до середины, шла трещина. Кто-то её уже пытался чинить: рядом с трещиной стояли две заплаты на заклёпках, обе кривые, обе текли.

Седобородый показал на котёл. Потом на нас. Потом развёл руками.

Я присел и посмотрел.

Металл был толстый, миллиметра три, кованый, местами проеденный ржой изнутри. Трещина шла по старому шву, и по её виду было понятно, что котёл этот трескается не первый раз и его каждый раз латают.

Мужики собрались вокруг. Гера потрогал заплату, поцокал.

– Кто ж так клепает.

– А ты бы как?

– Я бы вообще не клепал. Тут варить надо.

– Гера, они не умеют варить.

Он посмотрел на меня, потом на котёл, потом опять на меня, и до него дошло. Я видел, как дошло: у него брови поехали вверх.

– Вообще?

– Похоже, вообще.

Позвал Рустама.

Рустам сел на корточки, потрогал края трещины пальцем, поскрёб ногтем, посмотрел изнутри, постучал костяшкой по стенке в трёх местах и слушал звук.

– Ну?

– Тут металл кованый, – сказал он наконец. – Неоднородный. Поведёт, если греть в одном