Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Я решил, что расчет с телами вернее. Тел много, авангард один. Впоследствии я к этой мысли возвращался, и не один раз.

— Мясник — первым. Прокладывай колею. Остальные — за ним. Вниз, не останавливаться.

Легион отозвался протяжным шелестящим стоном.

Первым на склон шагнул Мясник. Туша рухнула на слизь и покатилась, а обсидиановая нога с оглушительным скрежетом вошла в породу и пошла плугом. Бурая жижа летела веером. Первые нити ударили в хитин и по нему же скользнули.

Следом в провал хлынула лавина. Сотни солдат, споровиков и бесформенных кусков мицелия рухнули на склон, сбивая друг друга, переворачиваясь и сплетаясь в один несущийся ком. Правое крыло сошло с края одновременно с приказом. Левое сошло позже на полвздоха — и этого полвздоха хватило, чтобы оно легло не в колею Мясника, а на чистую слизь рядом с ней. Бляшки на левой полосе получили их всех и целиком.

Ловушки захлебнулись. Не потому, что мой расчет был хорош, а потому, что органики привалило больше, чем они могли взять: на место каждого растворенного падало пятеро. Нижние слои растворялись и стекали, и по этому стеку задние ряды шли уже почти свободно.

Авангард пошел последним, и вот на нем стало видно то, что я утром поленился проверить. Под шляпками ледяных слизь схватывалась в сизую наледь, наледь не пульсировала, и бляшки под ними молчали — все двенадцать съехали, не потеряв ни куска панциря, по полосе, которую сами себе и сделали.

Двенадцатый съехал первым, потому что снова вышел не туда, куда я его ставил.

Я это видел уже снизу, с шляпки дождевика, в потоке чужой гнили, и сказать по этому поводу мне было нечего.

— Наша очередь, пупырышек!

Я подбежал к валявшемуся у края трупу гигантского дождевика, отломал ударом посоха широкую плотную шляпку, бросил ее на слизь и запрыгнул сверху. Спорыш заверещал и впился гифами мне в шею, когда мы сорвались вниз.

Ветер ударил по ушам и выбил слезы. Мы шли на скорости, подпрыгивая на неровностях, и в лицо летели ошметки чужого разложения. Далеко впереди обсидиановый таран Мясника поднимал фонтаны жижи, и капли доставали до нас грязным дождем. Я присел ниже, работая древком как рулевым веслом, и вонзал его в слизь на виражах, чтобы не вылететь из колеи.

Ткач съехал в двух шагах от меня, стоя. Он не падал и не балансировал — просто спускался стоя, как спускаются по лестнице, и я, лежа животом на грибной шляпке в потоке чужой гнили, находил это оскорбительным.

— Мы все умрем! Мои нежные гифы растворятся в этом котле! — истерично визжал напуганный до кончиков гиф Спорыш. — Ты не полководец, ты спятивший самоубийца!

— Держись! Впереди посадка!

Мясник вломился на ровное с грохотом, разбрасывая черную маслянистую грязь. За ним с чавканьем приземлилась лавина, и на дне выросла шевелящаяся куча из уцелевших и переломанных.

Моя шляпка на полном ходу влетела в затор из споровиков. Я кубарем слетел с нее, проехался лицом по вязкой почве, пересчитал ребрами пару панцирей и впечатался спиной во что-то мягкое и склизкое.

— Остановка конечная, просьба освободить экипаж, — прохрипел я, выплевывая черную грязь с пыльцой.

Правое колено я при этом вывернул. Не сломал, но встать удалось со второго раза и с помощью посоха, и дальше всю Яму я прошел, наступая на правую чуть осторожнее, чем следовало бы человеку, который собирается драться с драконом.

Ткач приземлился рядом, не издав лишнего звука, и даже мантию себе не помял.

Воздух здесь был густой до осязаемости — сера, застоялая смерть и давящий запах чужой искаженной жизни. Земля под сапогами мелко вибрировала.

Я стал считать потери и на середине счета понял, что считать затруднительно: половина того, что лежало на дне, лежало кусками, и определить, был ли этот кусок бойцом или частью бойца, я не мог. Вышло примерно: от тысячи осталось около половины, и это была оптимистичная примерность.

Споровиков я пересчитал точно, потому что их и так было мало. Из сорока одного дошло двадцать шесть.

Пятнадцать мешков с газом за двести шагов спуска — по цене это выходило дешевле, чем шестьдесят один боец за шесть шагов промоины, и я поймал себя на том, что сравниваю. Раньше я такого не считал вовсе. Раньше у меня просто не было столько тел, чтобы вести им отдельную бухгалтерию. Пока я пересчитывал, Спорыш сполз с воротника мне на грудь и завел свое:

— Хозяин, а если бы ты пустил ледяных первыми, а всех остальных за ними?

— Тогда я потерял бы одного ледяного, если бы наледь не держала.

— А ты потерял пятьсот.

— Пятьсот у меня было. Ледяных двенадцать. — Я убрал руку с колена, чтобы он не заметил, как я его придерживаю. — Считай сам, пупырышек: за что мне платят, за трухлявых или за промороженную драконью глотку?

Он послушно посчитал и заткнулся, что для него было редкостью, а меня это утешило меньше, чем должно бы.

— Мы на месте, — сказал я, вглядываясь в пульсирующую тьму, откуда шел низкий утробный рокот. Перехватил посох поудобнее и шагнул первым — пусть Легион привыкает, что вперед иду я, а не команда.

* * *

«На всякой дороге сидит мытарь, даже если дорога пустая. Не заметил его — значит, уже заплатил и не понял чем.»

Хапуга Двупалый, мздоимец Третьей Пошлинной Управы

Дно Ямы не чавкало. Оно подавалось под сапогом, как теплое брюхо чего-то дремлющего и очень большого, и на каждый шаг отвечало встречным движением, будто примеривалось. Из цвета ушел последний зеленый. Осталась гамма застарелого синяка — грязно-лиловое, багровое, угольное, — и в этой гамме грибы стояли ощетиненные костяными шипами в локоть, а шляпки над шипами наливались светом в такт удару снизу.

БУМ-БУМ. БУМ-БУМ.

Удар шел из-под подошв и вновь отдавался в костях. Правое колено, вывернутое при посадке, отзывалось своим, помельче и чаще. Откуда у гриба сердце? Чему там биться — куску перепревшего мицелия, гоняющему по жилам едкий сок? Или это тысячелетняя злоба стучит о ребра из окаменевшей древесины? Я оперся на посох и решил, что вопрос академический, а колено нет.

Спор в воздухе стояло столько, что каждый вдох приходилось проглатывать, как ком колючей шерсти. Висеть они перестали, а вместо этого закручивались медленными спиралями, и спирали уходили вниз, туда же, куда бил стук.

Спорыш на плече сел. Не заткнулся — сел, как садится