Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Легион Компоста собрался в серую массу шириною в две тропы и с шарканьем пошел вперед. На этот раз я не давал ничего сложнее «идти и давить». Мелкая поросль сминалась под весом, трухлявые преграды разлетались в щепки, кто-то оставлял в трясине ступню и шел дальше на обрубке. Шли они шумно, и я перестал делать вид, что мы кого-то обманываем.

Синица спустилась откуда-то из-под сводов гигантских шляпок, села Мяснику на загривок и толкнула мне образ: тропа впереди обрывалась и в разрыве лежало что-то длинное, глянцевое, шевелящееся.

* * *

Разрыв оказался промоиной шагов в шесть, залитой сизой слизью. Слизь дышала. Кинутая в нее ветка ушла с шипением и всплыла обглоданным прутиком.

— В обход, — с надеждой предложил Спорыш. — Тут наверняка есть обход. Дня три, и мы его найдем.

Я посмотрел на промоину, потом на серую массу за спиной. Мостить было чем.

— Левое крыло, вперед. По одному в воду.

Взял я их с левого крыла не из мести. Левое крыло все равно приходило на полвздоха позже, а лежать в слизи можно и с запозданием.

Они пошли. Первый провалился с головой и растворился прежде, чем я успел сосчитать до пяти, второй лег на первого, и слизь занялась им уже медленнее — ей досталось два тела вместо одного. К десятому у промоины образовалось шипящее месиво, к двадцатому оно перестало шипеть, к тридцать шестому по нему можно было идти, если идти быстро и не смотреть под ноги.

Я сосчитал: пятьдесят два. Тридцать шесть на настил, шестнадцать сверху, потому что настил проседал и его пришлось добавлять уже под ногами у идущих.

Колонна пошла по настилу, и я стоял на дальнем краю и смотрел, как она идет, пока не дошло до Мясника.

Буйвол ступил на первое тело, и тело ушло под ним по колено. Он весит гораздо больше десятка споровиков, и настил, который держал десяток, под ним расползся. Мясник встал. Слизь плеснула ему на обсидиановую переднюю, стекла с нее, как с наковальни, и взялась за вторую, родную. Зашипело.

— Назад. Назад, кому говорю.

Он попятился, и попятился с той самой раскачкой на левую заднюю, которую я утром решил не подтягивать. На твердой земле раскачка была ерундой. На шести шагах шатающегося настила это означало, что он свалится боком в промоину и я его не достану.

Пришлось обходить с ним по краю, где промоина сужалась до трех шагов, а слизь подходила к самому обрыву. Я гнал перед ним еще девять тел, укладывая их по два в ряд, и на девятом сообразил, что мог бы просто пустить его первым и уложить настил один раз, под его вес, а всех остальных провести по нему потом. Соображать это следовало до того, как я утопил пятьдесят два.

Мясник перешел. Левую переднюю ему разъело до кости, и кость была чистая, вымытая, почти щегольская. Обсидиановой хоть бы что: Монолит, отдавая свой мицелий, о такой мелочи, как кислота, явно не беспокоился.

— Шестьдесят один, — поправился я вслух.

— Шестьдесят один боец за шесть шагов, — с уважением произнес Спорыш. — Хозяин, ты представляешь, во что тебе встанет вся Яма?

Я представлял. В контракте эта строка не значилась, и предъявить ее было некому: Бронз платил за изгнание дракона, а не за расходники. Расходники я поднял из земли даром и терял тоже даром, и в этом была единственная приятная сторона всего дела.

Дальше лес начал редеть. Исполинские индиговые стволы, до этого стоявшие плотной стеной, разошлись, и мы вышли на проплешину.

Земля здесь была выжжена до серого пепла. Вековые грибы в три обхвата лежали выкорчеванными, шляпки раздавлены и залиты застывшей слизью, а через всю проплешину тянулись четыре борозды — глубокие, шагов по десять в длину каждая, с оплавленными краями. Что-то большое здесь скребло по земле и не заметило, что скребет.

Воздух был тяжелый, кислый, с серой.

— Прах меня побери, — пробормотал я. — Похоже, кто-то тут чесал спину.

— Это старые следы Узурпатора, хозяин, — пискнул Спорыш, высунув дрожащую синюю шляпку. — Здесь он потягивался после спячки. Запах чувствуешь? Он пропитал землю. Дракон близко.

Почва под ногами мелко завибрировала. Вибрация была не от нашего шарканья: она шла снизу и снаружи одновременно и переходила в низкий утробный гул, от которого противно заныли зубы.

Спорыш заверещал и вспыхнул так, что осветил половину проплешины.

— Он видит нас! Амигол, клянусь своими лучшими гифами, он нас чувствует! Но… Великий Мицелий, это странно!

— Что странно? — Я перехватил посох покрепче. — Он в ярости? Готовит кислотный плевок на половину леса?

— Нет! — Паразит затрясся. — Он не злится! Он заинтригован! Я чувствую вкус его мыслей через сеть. Ему столетиями было до одури скучно переваривать тупых лесных зверей и заблудившихся искателей приключений. А тут ты со своим парадом мертвецов! Ты для него — закуска, приправленная льдом и тленом. Он хочет поиграть!

Я криво усмехнулся. Значит, та скука, которой меня тошнило во сне, была не моей выдумкой, и старая ящерица решила поразвлечься со мной перед обедом.

Тени на дальнем краю проплешины шевельнулись. Лес отозвался на зов своего скучающего хозяина.

* * *

«Первый бой ты продаешь дешево. Смотри лучше, кто на него глядел с балкона: во второй раз выйдет уже он, и выйдет подготовленным.»

Гоблинский распорядитель ямных боев Кус Однорукий

Из-под выкорчеванных корней с мокрым хлюпаньем полезли плесневики. Сотня упругих шипастых сгустков стелилась по земле, обтекая обломки стволов. Следом, щелкая пастями из щепок, выскочила стая плесневых гончих.

Я их узнал. Такие же ходили в свите Древесного Крушителя, и там их было девять. Здесь я насчитал шестнадцать и на девятой сбился, потому что они не стояли на месте. Полномасштабным ударом это не было. Хозяин леса бросил горсть цепных псов, чтобы посмотреть, как поведет себя диковинная армия чужака.

— Элита, стоять! — рявкнул я, видя, как Мясник уже наклонил рога. Ткач бесстрастно замер, опустив руки-плети. — Мы не тратим на этот мусор силы! Пусть мясо отрабатывает свое!

Закрыв глаза, я ударил хлыстом по передним рядам и вложил в приказ одну мысль: «Сомкнуть и давить».

Грибы-солдаты нерасторопно сбились в кучу, выставив покрытые вековой пылью панцири. Плесневики врезались в трухлявую стену первыми. Шипастая слизь впивалась в мертвые ноги, пытаясь растворить их ферментами, но боли у моей пехоты не было, а растворять в ней было особо нечего. Солдаты падали вперед и придавливали слизь своим весом.

Гончие лобовым напором заниматься не стали вовсе. Они постояли, глядя, — и разошлись на