Взрывные грибы - Виктория Кравцова

В прошлый раз, у Крушителя, я поставил за иссохшим солдатом споровика и выпустил газ, и стая полегла черными лужами. Приказ на этот случай у меня был готов, я держал его на языке и уже развернул было споровиков во вторую линию, когда сообразил, что второй линии у меня теперь нет.

Утром я перестроил Легион в широкое стадо, чтобы приказ доходил до последнего. Стадо шириною в две тропы фронтом наружу — это и означает, что все стоят в первой линии. Споровики были не за щитом. Споровики были по краям.

Гончие это увидели раньше меня.

Они проскальзывали между ногами-колоннами старых солдат ужом, не задерживаясь ни на миг и не давая грузным зомби замахнуться, и шли не за плотью. Крайнего споровика взяли трое. Одна вцепилась в бок и рванула на себя, две другие ушли в сторону еще до хлопка.

Оболочка лопнула. Зеленый газ выбросило вбок и вверх, накрыло вцепившуюся тварь — и накрыло второго споровика, который стоял рядом. Тот тоже лопнул. Дальше пошло само.

Труха яду безразлична, и мои старые солдаты стояли в облаке как ни в чем не бывало. Но газовая артиллерия у меня в этот момент выкашивала себя по всему левому краю с влажными хлопками, один за другим, а гончие сидели в трех шагах от края облака и ждали. Они не заходили внутрь. Они уже знали, что туда не надо, и знали это не своей головой.

Ветер потянул на меня. Я успел зажать нос рукавом и отступить, а вот в глаза мне попало, и следующую минуту я вел бой сквозь горячую воду.

— Ткач, отвести споровиков вглубь! Всех! Живо!

Отвод пошел по сети, правое крыло послушалось сразу. С левого крыла отклик пришел позже на полвздоха, и на этот полвздох гончие успели забрать еще два бока.

А потом самая крупная перестала интересоваться споровиками и пошла по прямой к Ткачу.

Она вычленила его в слепой толпе безошибочно, и мне не понадобилось объяснять себе, откуда она знает. Через сеть смотрел тот, кому я вчера показал, как одна безглазая палка держит на себе тысячу тел.

— Мясник! Закрыть!

Буйвол пошел с раскачкой — левая задняя, которую я утром не подтянул, и левая передняя, разъеденная в промоине до кости. Он не успевал. Гончая шла низко и быстро, до Ткача ей оставалось шагов пять.

Я открыл шлюз и ударил сам.

Морозная плеть сорвалась с навершия и взяла тварь поперек корпуса. Слизь в ее теле встала, шкура из корней пошла белым, и гончая покатилась по пеплу твердым куском, оставляя за собой сколки. Мясник дошел и добил, наступив.

В висках заломило знакомо и подло. На это ушло примерно то, чем я вчера поднял тридцать тел.

— Хозяин, — осторожно пискнул Спорыш с наплечника, — а ты говорил, что мы не тратим на этот мусор силы.

— Я говорил, что мясо отрабатывает свое, — просипел я, вытирая слезящиеся глаза. — Оно и отработало. Просто не там, где я его поставил.

Последняя гончая, взвизгнув, ушла под копыта десятка солдат. Плесневиков дожали весом. Строй выровнялся, безразлично переступая через остатки противника и собственные оторванные конечности.

Я сосчитал споровиков. Из шестидесяти двух осталось сорок один, и ни одного из потерянных не убил враг — все двадцать один лопнули сами, друг от друга, по цепочке, которую я же и выстроил, когда решил ставить их плечом к плечу.

Утром я нашел, как довести приказ до последнего в строю. К полудню выяснилось, чем я за это заплатил, и заплатил я вперед, еще не увидев дракона. Дальше я четверть часа стоял над пеплом и переставлял оставшихся мысленно, и ничего у меня не сошлось.

Убрать споровиков в середину — они перестают быть артиллерией: газ у них не летит, он изливается, и добивает шага на четыре, не дальше. Из середины стада они окатят моих же. Оставить по краю — все повторится при первом раздутом боке. Развести их по одному, с промежутком в пять шагов, чтобы цепочка не шла — фронт растягивается вдвое, и край выходит за те двести десять шагов, на которых меня слышит Ткач.

Три способа, и все три ведут в одно и то же место. В Академии за такое ставили незачет и говорили, что задача решена неверно с самого начала. Я знал, где именно она решена неверно: тысяча тел на одном ретрансляторе. Но тысяча тел уже стояла, а второго Ткача в лесу не водилось.

Я разбавил споровиков по краю грибами-солдатами через одного и на этом успокоился, потому что четверть часа — это все, что я мог себе позволить.

Одна гончая ушла живой. Она отбежала шагов на сорок, села на обломке шляпки и стала смотреть, и в этом сидении не было ни страха, ни намерения вернуться. Я дважды прикинул, чем ее достать, и оба раза вышло, что нечем: морозная плеть в этот час стоила мне дороже, чем она.

В прошлый раз одна тоже ушла, волоча за собой половину себя, и я на нее нить не потратил. Теперь я думаю, что зря.

— Он доволен, хозяин, — нервно сглотнул Спорыш. — Очень доволен. И, кажется, готовит основное блюдо.

— Замечательно. — Я оскалился и кивком приказал возобновить марш. — Не будем заставлять хозяина ждать.

* * *

Земля под ногами больше не пружинила. Сапоги ступали по толстому слою серого пепла, в котором угадывались обломки шляпок и ничего живого.

— Полюбуйся на это, ваше аристократическое величество, — нарушил тишину Спорыш. Паразит высунулся из-за воротника, сияя синим, и уставился на шагающего рядом Ткача. — Вот она, ваша хваленая Изумрудная Колыбель. Куча пепла и раздавленной трухи! Вы веками пели свои песенки о гармонии, пока большая ящерица не пришла и не растоптала вас.

Ткач даже не повернул шляпки, но в моем разуме раздался шелест, полный векового презрения.

— Ты — опухоль на теле искаженного Леса, — от этой ненависти у меня заныли виски. — Жалкий паразит, рожденный в эпоху упадка. Ты питаешься чужой силой, потому что не имеешь своей.

— Зато я живой! — визгливо парировал Спорыш, ничуть не смутившись тем, что Ткач ответил ему через мой разум. Паразит отлично чувствовал эмоциональный фон миконида. — А вы — качественный компост! Твоя цивилизация сгнила, потому что была слабой. Вы молились своему Кругу Гниения, а нужно было отращивать шипы и ядовитые железы! Узурпатор силен, да, но когда Владыка Тлена оторвет ему голову, Лес не вернется к вашим скучным хороводам. Он достанется тем, кто умеет выживать! Он достанется мне!

— Ты