Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Сгорит, — согласился я. — Двадцать один боец из шестидесяти двух уже сгорел. Своим же газом. Кто-нибудь из вас двоих хочет сказать что-нибудь по этому поводу?

Оба замолчали. Спорыш обиженно замигал, а Ткач склонил голову — не виновато, а как склоняют голову, дожидаясь, когда старший закончит и можно будет вернуться к своему.

Я поправил подсумок с реагентами и пошел дальше. Спорить с ними о будущем Леса было все равно что спорить с погодой: один хотел вернуть эпоху, которая давно стала пылью, второй — въехать в тронный зал на моем горбу. Ни у того, ни у другого не было ни тела, ни резерва, ни склянки пасты. У меня было все три, и все три подходили к концу.

— Ткач. С этой минуты идешь между Мясником и мной. Не в центре стада — вплотную ко мне.

— Я нужен им ближе, — прошелестело в голове. — Иначе край не услышит.

— Край подождет. Ты у меня один.

Он подумал — я впервые заметил, что он умеет думать с задержкой, — и перешел мне за левое плечо. Легион на это отозвался волной спотыканий по всему дальнему краю: часть перестала слышать вовсе и просто встала, где стояла, и я гнал их дальше отдельными толчками, вручную, как гонят упрямую скотину.

Так и шли. Приказ доходил хуже, зато единственная моя незаменимая деталь топталась в двух шагах, и я на нее оглядывался каждые сто шагов, чего никогда бы себе не признал вслух. Впереди сквозь серую дымку тянуло тяжелым и сладковатым — где-то там, за пеленой спор, начиналась Споровая Яма, хоть глаза пока не различали ничего, кроме серости.

— Легион, не отставать, — сказал я в пепел. — Идем выбивать мою пенсию.

«Расход считают до дела, а не после. После — это уже не расход, а убыток, и оплакивать его будешь ты, а не заказчик.»

Гоблинский Логистик Шмыг Коротконогий

Дальше пошла дорога, и о ней рассказывать особо нечего. Восемь дней я вел тысячу тел на юго-запад, и каждый день Грибница брала с меня по мелочи: где промоина, где кислая лужа, где просто рассыпался тот, кто шел последним. Я перестал считать Легион по головам и начал ориентироваться по нитям — их было меньше, и они хотя бы не разваливались. Спорыш к четвертому дню перестал требовать гнили и начал требовать сочувствия на редких привалах. Драконьи сны меня больше не тревожили.

Под конец этого перехода по грибным зарослям земля пошла податливая и влажная, как рыхлая губка. Свет остался только свой, грибной, и в этом свете тени от стволов ходили по копошащейся за спиной колонне. Споры висели в воздухе завесой, оседали на лице и на руках и покрывали все липким слоем, который я перестал стирать на второй сотне шагов.

Потом лес оборвался, будто его отсекли тесаком, и мы встали на краю провала.

Спуск был почти отвесный, шагов на двести вниз, и весь заплыл толстым слоем перламутровой слизи. В слизи мерцали крупные скопления светящихся спор, россыпью, как нарывы. Они пульсировали.

— Синица, проверь дорогу.

Птица сорвалась с загривка Мясника и пошла вниз, планируя над самым склоном. Тень ее скользнула над одной из бляшек, и та вспыхнула. Из слизи выхлестнули десятки тонких сияющих нитей. Синица щелкнула клювом, вильнула и ушла вверх, оставив им пару перьев-пластинок. Нити втянулись обратно.

— Хозяин, мы туда не пойдем, правда? — Спорыш побледнел до тусклого голубого. — Эта дрянь переваривает все, что ее коснется! Мы станем бульоном еще до того, как увидим его морду!

— Сперва проверим. — Я вытянул хлыстом из задних рядов троих старых помятых солдат. — Вы трое. Шаг вперед.

Мертвецы прошаркали к краю и рухнули на склон. Едва трухлявые тела покатились по слизи, сбивая наросты, склон ожил. Споры полыхнули сапфировым, из слизи вырвались нити и оплели барахтающихся наглухо.

Зашипело влажно. На горение это не походило: плоть темнела и оплывала, а не обугливалась. В лицо ударило приторной забродившей гнилью, от которой резануло глаза и подкатило к горлу. Через несколько ударов сердца от троих не осталось ничего, и свечение потускнело.

Я стоял и считал.

Три тела ушли за семь ударов сердца, и на них потратилась одна бляшка. Бляшек на склоне я насчитал восемьдесят с лишним и брошенных считать не стал, потому что счет был не в них. Двести шагов вниз, скольжением — это дольше семи ударов, но не намного. Значит, вопрос был в том, хватит ли у меня тел, чтобы все восемьдесят бляшек в нужную минуту оказались заняты чем-нибудь помимо меня.

По моим прикидкам хватало. Прикидка держалась на том, что растворяются они одинаково быстро и что нижние тела не пропадут даром, а лягут в колею.

— Ты собираешься спустить туда всех, — прошелестело в голове.

— Я собираюсь спустить туда всех сразу, — уточнил я. — По одному она съест по одному. Разом — не успеет.

Ткач помолчал, прежде чем ответить.

— Ты рассуждаешь как этот Лес.

— Я рассуждаю как подрядчик, у которого кончается смета.

Легион переминался позади. Тысячи мертвецов пялились на своего создателя пустыми впадинами. Из них добрая половина не слышала меня прямо, потому что Ткач шел у моего плеча, а не в середине стада, и до дальнего края его голос не доставал.

Дальний край пришлось поднимать руками. Я прошел вдоль обрыва до конца строя, толкая каждую сотню отдельным импульсом, и на это ушло больше времени, чем на весь мой расчет. Ткача я с собой не взял, потому что таскать его туда-обратно означало снова отдать его в двести шагов от меня, а один раз мне за это уже показали.

Двенадцатый ледяной стоял в конце и, как всегда, не в линию. Под ним натекла лужа: гриб на его панцире держал холод хуже остальных, и на подходе к Яме, в этой духоте, он подтекал уже не капая, а струйкой. Вода стекала по слизи вниз и оставляла на перламутре бледную дорожку.

Я посмотрел на дорожку и на бляшку в двух шагах ниже, которая на воду не отозвалась.

Вот это стоило бы обдумать. У меня было двенадцать носителей морозных спор и склон, который жрет все живое и мертвое, и если холод бляшки не будит, то по промороженной полосе можно спустить хоть весь Легион без потерь. Проверять это — значит