Взрывные грибы - Виктория Кравцова
— Их тут слишком много, — выговорил он тихо, и это было хуже любого визга. — Хозяин, я тут не голос. Я тут один из миллиона.
Я набрал воздуха, чтобы ответить. Это было последнее, что я сделал по своей воле в ближайшие пять десятков ударов сердца.
Вонь гнили сдала место сухому запаху чернил, пыли и сургуча — духу казенной комнаты, где тебя уже ждут и уже вписали в ведомость. Земля поползла волнами, выпуская наружу корни, и корни обернулись руками нищих, тянущимися к подолу мантии. Слева мелкие бледные поганки встали в хоровод и писклявыми голосами затянули про величие перегноя и неизбежность компоста. Я отметил, что поют они не в лад, и пошел дальше.
Прямо по курсу стоял громадный поганковидный гриб. Складки коры на его стволе сложились в брезгливое лицо, шляпка изогнулась чиновничьей шапкой, а деготь, капавший с ее края, оказался чернилами. Тени вокруг сгустились в стражу с алебардами из гнилой древесины и сомкнули кольцо.
— Стоять, чужак, — прогудел гриб голосом столичного вымогателя, которому до пенсии два года. — Въездная пошлина в Круг Гниения. Пятьдесят золотых или костяной посох. Без оплаты прохода нет. Далее — конфискация имущества и принудительные работы на благо грибницы.
Бюрократия в эпицентре — вполне в духе местной природы. Я взвесил. Тратить резерв на лесного клерка и его свиту — верх некомпетентности, силы мне нужны на хозяина Ямы. Взятка выходила дешевле.
— Пятьдесят? Грабеж средь белого дня. — Я развязал кошель. Кругляшки приятно холодили пальцы и этим успокаивали. Тени качнулись ближе, наставив алебарды. — Тридцать, и мы забываем о квитанции. Пару серебряных сверху за молчание.
Мытарь оскалился рядами кривых щепок и протянул навстречу корявую ветку.
— Ты кому суешь… — Голос Спорыша шел откуда-то из-за двери, из очень далекой комнаты. — Это пень, хозяин. Это пень с шипами.
Я отмахнулся и стал отсчитывать.
Тогда он вогнал гифы мне в шею. Не вцепился, как на спуске, — вошел, на всю длину, под самый воротник. Я дернулся и перенес вес на правую. Колено сложилось.
Боль пришла чистая, без прикрас, и морока в ней не было ни на волос. Мир сел на место. Хоровод поганок оказался зарослями жгучего мха, руки нищих — корнями, а мытарь со свитой — грибным стволом, и с шипов этого ствола в двух вершках от моего лица мерно капала слизь, прожигавшая камень. Рука, сжатая в кулак, висела над шипом — будто в ней и вправду только что было золото.
Я убрал руку. В ней ничего не было.
— Кхм. Проверка бдительности, — сказал я вслух, потому что нужно было что-нибудь произнести. — Вы прошли.
— Я тебя укусил, — сообщил Спорыш, все еще тихо. — В следующий раз кусаю сразу. Без переговоров.
Ткач Спор стоял в трех шагах и не шевелился. Я повернулся к нему.
— Ты стоял и смотрел.
— Ты остановился и говорил, — прошелестело в голове. — Я полагал, что ты говоришь.
— С пнем?
Ткач помолчал. Вторая его заминка за поход, и я уже понимал, что заминка у него означает то же, что у меня.
— Я не знал, что ты видишь неправду, — отозвался он наконец. — Споры — это воздух. Воздух не лжет.
Вот и вся моя страховка от местного дурмана: древний Хранитель Круга, для которого миазмы Ямы — погода, и который не догадывался, что у чужака голова устроена иначе. Чужаков в его эпоху здесь не водилось.
— Запоминай, — я обтер шею, на пальцах остались синие ниточки. — Меня эта дрянь берет. Увидишь, что я разговариваю с деревом, — вмешивайся. Не жди, пока меня укусят.
— Я запомню, Владыка Тлена.
Потом я обернулся к Легиону, и шутить стало нечем. Пять десятков ударов сердца меня держала контора. Приказ за это время никуда не делся. Приказ был «вперед», а волна не умеет останавливаться сама. Я сам это выяснил на марше и сам себя этому выучил. Пятьсот мертвецов, оставшихся у меня после спуска, честно шли вперед все то время, пока я торговался, и впереди была не земля.
Черная слизь, налитая по всему дну, держала как клей и не держала вовсе: подошва шла, опоры не было. Передние ушли по бедро и продолжали переставлять ноги. Задние напирали. Кто падал, тот уже не вставал — масса сверху вминала его вниз, и слизь принимала. Из черного торчали только шляпки, которые я и стал считать.
— Стоять!
Легион встал. Встал хорошо, разом, — единственное, что эта орава умела делать чисто. Левого крыла в ней не было.
Оно и не могло встать: команду «стоять» оно приняло на полвздоха позже, как принимало все, а полвздоха здесь стоил ровно столько, сколько успевает опуститься голова. Кривой узел на дне низины Изумрудной Колыбели, который я всю дорогу списывал на усталость, объяснился весь и целиком: узел не расходился, он ждал места, где полвздоха будет стоить пятьдесят тел.
Пятьдесят одно. Со спекшимся трехшляпочным уродом, которого я поднял единым бойцом и не стал разделять, потому что масса подчинялась нити. Масса подчинялась до конца. Она шла вперед и утонула вперед.
Всего по головам вышло сто девятнадцать.
Сто девятнадцать бойцов за беседу с пнем. На промоине я отдал шестьдесят один и знал, за что плачу. Тут я не платил. Тут у меня взяли, пока меня не было, и это оказалось совсем другое чувство, чем я от себя ожидал.
Споровики не потеряли ни одного. Двадцать шесть мешков с газом качались на поверхности, как пузыри в котле, тыкались друг в друга боками и ждали приказа. Единственная хорошая новость за день. Я взял ее на заметку.
— Синица, ищи твердое. Мясник, выковыривай.
Мертвая птица снялась с загривка буйвола и пошла вверх. На высоте двух моих ростов воздух перестал ее держать: крылья загребали густое, подъема не выходило. Она щелкнула клювом и свалилась обратно, а дальше работала броском — разбег, прыжок, планирование шагов на двадцать, посадка. Летать в Яме можно было только вниз.
С загривка Мясника ее пустые глазницы разбирали дно лучше моих глаз. Она вела буйвола по жилам твердой породы и клювом отсекала щупальца, которые тянулись из луж к его живой ноге.
Мясник вломился в гущу со скрипучим ревом. Обсидиановая передняя уперлась в породу, зазубренные рога поддевали вязнущих под шляпку и выкидывали на сухое. Слизь добычу не отдавала: она тянулась за телами жгутами, похожими на натянутые сухожилия, и жгуты лопались с влажным треском.
С теми, кто сел глубоко, выбор был