Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Верх, — показал я посохом. — Только верх.

Мясник рвал. К концу у меня прибавилось шесть десятков половинок, которых предстояло собирать заново из запчастей, и ни одного лишнего утопленника. Мертвецы падали на твердое кулями. Кто-то терял иссохшие руки, у кого-то раскалывалась шляпка. Меня это больше не занимало.

— За шкирку их и на сушу, — я похлопал буйвола по боку, и рука ушла в липкое по локоть. — Молодец, рогатый.

— Полководец снова в силе, — заметил Спорыш. Свечение у него выровнялось до тусклого голубого, до наглого синего еще не дотянуло. — Хозяин, а те сто девятнадцать…

— Заткнись, пупырышек.

Он и заткнулся. Гифы из моей шеи при этом не вынул, а я не стал просить.

БУМ-БУМ. БУМ-БУМ.

Стук шел громче. Хозяин Ямы получил свою пошлину и даже не поднялся за ней с места. Я выстроил своих грибных легионеров заново — потрепанных, укороченных, перемазанных черным.

— Вперед, — скомандовал я хрипло. — Идем по наводке пернатой, где твердо. И если кто-нибудь еще увидит гриб с протянутой рукой — рубите, не докладывая.

Пошлину я на сегодня уже внес. Сто девятнадцать. Сдачи не дали.

«В учебнике у каждой единицы есть имя и роль. На поле у нее есть только вес и направление. Имя нужно не ей, а тебе — чтобы потом было чем оправдываться перед заказчиком.»

Гоблинский Фельдмаршал Хрум Костедробитель, «Экономика массовых захоронений и тактика гниющего строя»

Горнов не было. Было чавканье — влажное, на много глоток, и оно шло из тьмы раньше, чем в этой тьме обозначилось хоть что-нибудь.

Потом обозначилось. Плесневики стелились по жирной земле, обтекая наросты, — шипастые сгустки слизи, которых я перевидал от самого оврага и которые здесь стали вдвое крупнее и втрое наглее. За ними, ритмично сжимаясь, подскакивали пухлые мешки споровиков. Чужих. Свои у меня были посчитаны.

Легион принял удар молча. Передние ряды навалились мертвой массой, и началась грызня — вязкая, без единого выкрика, потому что кричать было некому. Шипы входили в трухлявые панцири с хрустом. Мертвецам было плевать. Они переставляли ноги и втаптывали агрессивную слизь в черную почву, и слизь входила в нее, как входит в тесто палец.

— Хозяин! Их слишком много! Они нам сейчас все гифы на пиратский флаг порвут!

— Не отсвечивай.

Я встал за Мясника. Буйвол закрыл меня целиком, и любой споровик, добравшийся до него, размазывался копытом в зеленую лужу. На левую заднюю он при этом припадал, а живую переднюю, разъеденную на промоине до кости, старался в лужи не ставить. Я это видел и делал вид, что не вижу.

— Владыка Тлена, они идут не вслепую, — прошелестело в голове. Ткач стоял у моего левого плеча, где я его поставил после гончих, и его пальцы-плети разбирали подошедших на части без замаха. — Узурпатор ведет их к местам, где твоя энтропия густа. Они рвут узловые связи.

— Ишь ты, умный какой.

Тел у меня осталось меньше четырехсот, и управлять каждым по отдельности было все равно невозможно. Значит, узлы. Я оглядел свалку и выбрал два.

По центру торчал старый солдат с проломленной шляпкой — плечи шириной с воротную створку, а внутри крепкое ядро, я его помнил еще с курганов. На левом краю оседал раздутый дождевик размером с телегу, набитый тысячелетней гнилью до последнего шва.

— Ударный Таран! — объявил я, ткнув посохом в первого. — Тяжелый Бастион! — во второго.

Академия могла бы мной гордиться. В Академии за такое ставили высший балл: назвал единицы, распределил роли, выстроил осадный порядок. Единственная разница между Академией и Ямой была та, что на курганах я уже проверил, сколько слов держит в себе моя пехота, и ответ был — одно.

Так что Таран получил «вперед». Бастион получил «стоять». Имена я дал им для себя, потому что полководцу нужно как-то называть то, чем он двигает, а иначе выходит, что он двигает трухой.

Один из чужих споровиков раздулся до желчного свечения, оттолкнулся от поваленной шляпки и пошел по воздуху. Здесь воздух не держал крыло, но мешок он держал: тварь шла тяжело и точно. В затылок Мяснику. К Синице.

— Перехват! Воздух!

Приказ ушел в задние ряды и выдернул оттуда ближайшего. Грибной мотылек — хитиновый скелетик с изодранными в лоскуты крыльями, на скрюченных лапках. Тот самый, из четверых на курганах, — единственный, кто тогда выполнил приказ: взлетел и изобразил опасность, ровно то, что было велено, и рухнул на спину. Я не собирался его узнавать, но узнал.

Он пошел наперерез. Боевой мощи в нем не было ни на грош, а приказ он выполнял так, что становилось неловко. Столкнулись они в самой верхней точке. Хлопнуло мокро. Оболочка споровика лопнула и окатила его концентрированной желчью, крылья вспыхнули зеленым дымом, хитин поплыл. На землю он опадал уже светящимся пеплом и не издал при этом ни звука.

Снаряд до затылка не дошел. Спорыш на моем плече замер. Синее сияние ушло в мягкое, дрожащее, и на воротник мне упала тяжелая мерцающая капля.

— Он был так молод, — всхлипнул паразит. — Сухой кусок хитина, а сколько отваги было в этих сломанных крылышках! Он отдал последние гифы за нас! Хозяин, скажи, что ты тоже чувствуешь невыносимую горечь утраты!

— Я чувствую, что сэкономил на поднятии Мясника заново. — Я стряхнул с рукава налипшее. — Расходный материал, пупырышек. Плакать над гнилушками будешь, когда выберемся.

Что этот мотылек был тем самым, я ему не сказал. Незачем.

Синица сорвалась с загривка буйвола вниз — вверх ей тут было не уйти, а вниз воздух пускал охотно, — прошла над самой землей под ногами дерущейся толпы и вернулась броском. По связи пришел образ, короткий и холодный: почва под плесневиками светилась. Не сплошь. Сетью — толстые жилы, идущие откуда-то из глубины и разбегающиеся под врагом веером.

Питающие вены. Тварь на своей земле стояла подключенной. Я посмотрел на центр и понял, что видел это все время и не складывал. Мы их топтали, а их не становилось меньше.

Тем временем на передовой Таран увяз. На него налипло с десяток плесневиков, превратив старого солдата в копошащийся шипастый холм: рвали мертвую плоть, добираясь до ядра. Зомби, подчиняясь единственному вложенному в