Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Горсть серой пыли в борозды, растереть. Прах пил влагу жадно, борозда на глазах становилась похожей на ломкий пергамент, и вот в эту сушь можно было садить.

Трогать Слезы Зимы через перчатку я больше не собирался, руки хватило. Поддел шляпку ножом, перенес в мешочек с мукой и катал там, пока не обвалялось со всех сторон. Так в Академии нас заставляли обваливать в прахе печень утопленника, прежде чем брать ее в руки, и я до сих пор не знаю, было в этом хоть что-то полезное или Магистр просто не любил, когда адепты трогают печень руками. Мука налипла и притушила синее свечение до тусклого.

— Бр-р-р… Хозяин, ты превращаешь этого бедолагу в ходячий сугроб! — зябко простучало синее недоразумение, зарываясь поглубже в складки моей мантии.

— Учись, пупырышек, пока я жив и в настроении.

— А если ты умрешь?

— Тогда учиться будет уже поздно нам обоим.

Щипцами из походного набора я подхватил обвалянный гриб и вмял его в сухой паз на плече солдата. Мука схватилась с иссушенным хитином сразу, как схватывается кладочный раствор в жару.

Первый гриб сел ровно. Второй — тоже. На третьем я нажал сильнее, чем следовало, шляпка хрустнула и пустила из-под щипцов струйку — я успел отвести голову, но перчатку прихватило морозом до задубелости, и следующие полчаса она стояла на левой руке колом. Четвертый я вминал уже вполсилы.

К девятому счет я вел молча, к одиннадцатому перестал вести. Работа была нехитрая: паз, мука, гриб, нажать. Все двенадцать пазов вышли разные, потому что панцири были разной толщины, и одному солдату гриб пришлось садить не в плечо, а под ключицу, потому что плечо у него отсутствовало.

— Хлад сковывающий, прах иссушающий, — затянул я формулу интеграции, пуская через посох холодный некроз в лежащие тела.

Мука вспыхнула синим и спаяла шляпки с панцирями. Иней пошел от посадочных мест вниз, по ногам, покрывая мертвецов коркой. Их потряхивало, и с каждым подрагиванием они все меньше походили на то, что в этом лесу вообще способно вырасти.

Лежать они, впрочем, продолжали. Стужу я в них посадил, а командовать ими было нечем: обычная ментальная нить в такой мороз заледенеет и лопнет на первом же приказе. Нужен был отдельный контур, и держать его должно было что-то, чему холод безразличен.

— Спорыш, — требовательно протянул я левую руку. — Мне нужен первосортный проводник. Готовь пыльцу.

— Хозяин, ты издеваешься? — синий паразит недовольно поежился, прячась глубже за воротник мантии. — От этих отмороженных болванов фонит такой жутью, что у меня гифы сводит! Пыльца мгновенно замерзнет и осыплется бесполезным снегом!

— Не осыплется, если смешать, — я высыпал на ладонь остатки склепного праха. — Плюй сюда.

— Это называется пыльца!

— Это называется в горсть.

Спорыш обреченно пискнул и выплюнул сияющее облачко в сухой тлен. Пыльца с прахом дали бледно-лиловую пыль, которая искрилась и на ладони не таяла.

— Ткач, на середину, — я указал посохом на пятачок перед лежащими солдатами. — Будешь фокусом.

Миконид шагнул вперед, не спросив, что это значит. Прежде чем пускать его к Иглам, я обвел ему ноги барьером из остатков муки: инеем его прихватило бы за минуту, а латать ему еще и ступни после того, как я в прошлый раз собирал ему руку из трубчатых прожилок мотылька, мне не хотелось. Потом опустился на колени и стал резать стилусом Звезду Хлада — угловатую паутину, где от ног Ткача к каждому из двенадцати солдат идет борозда. Борозды я заполнял лиловым по мере готовности, потому что заполнять их все сразу означало бы, что первая пересохнет, пока я дочерчиваю последнюю.

Пальцы стыли сквозь перчатки, изо рта шел пар, колени промокли и потом задубели, и в этом положении, на четвереньках, в чужой промерзшей трухе, я провел, по моим прикидкам, часа два. Дважды сбивался в узле привязки и подрезал заново. Один раз пришлось отогревать стилус за пазухой, потому что кость на морозе перестала брать землю.

Когда последняя борозда сомкнулась, я встал — не сразу, сначала на одно колено, — обошел Ткача и уперся навершием посоха ему между лопаток.

— Твоя память хранит знания полководцев, моя воля несет абсолютный Конец, — прошептал я микониду. — Распредели поток. Сделай их единым целым.

— Воля Владыки Тлена — непреложный закон, — прошелестело у меня в голове, и древко под ладонью потеплело.

Я открыл шлюзы. Ткач принял поток и вздрогнул — не от боли, боли в нем нет, а от того, как его повело, когда сырая некромантия пошла через него насквозь. Наружу она вышла уже разобранной на двенадцать ровных нитей. Лиловая паутина на промерзшей земле полыхнула синим, свет побежал по бороздам к телам, и на двух бороздах он замялся, потому что там я подрезал заново.

— Кровь стынет, плоть каменеет! — Где-то далеко, на дне своей Ямы, рокотал Узурпатор, и мой голос уходил в этот рокот, как ручей в реку. — Слушайте единую волю! Отриньте тепло разложения! Станьте живым льдом, станьте моим разящим кулаком! Восстань, Ледяной авангард!

«Нет ничего слаще для полководца, чем наблюдать, как дешевая, разваливающаяся пехота выполняет работу дорогой элиты. Экономия редких реагентов — залог долгой и богатой жизни некроманта.»

Фельдмаршал Хрум Костедробитель, выдержка из трактата «Экономика массовых захоронений и тактика гниющего строя»

Треснуло так, будто в лютую зиму разом лопнули вековые сосны. Скованные инеем суставы со скрежетом пошли в движение, и десять солдат поднялись одним махом — вмятины на месте глаз налились ровным синим. Одиннадцатый встал на счет позже. Двенадцатый провозился дольше всех: сначала сел, потом постоял на одном колене и только после этого выпрямился.

Две борозды, которые я в промерзшей трухе подрезал заново. Свет по ним тогда замялся, и вот чем это вышло наружу. Переделывать я не стал, потому что для этого требовалось снова опуститься на четвереньки, а с четверенек я в прошлый раз поднимался в два приема.

С каждым их движением в воздух срывалась синяя крошка и прихватывала сырость еще на подлете. Связь через Ткача шла холодная и тугая, я нащупал в ней все двенадцать нитей, и две отзывались с оттяжкой. Строй сомкнулся неровно: двенадцатый встал не в линию, а на полшага позади.

— Ну вот, — оскал полез на лицо сам, а я в это время наваливался на посох обеими руками. — Сплести энтропию с алхимией. Кто не сплетает, тот идет в сторожа.

— Аж жвалы мерзнут, — простучал