Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Погребение, — я усмехнулся и упер посох в рыхлую почву.

— Я так и сказал.

Потерял я двоих, и оба ничего не стоили: старого солдата, у которого и шляпки-то уже не было, и споровика, который все равно протянул бы до вечера. Крушителя они между собой размотали за то время, что уходит на завязывание сапога.

Я обошел тушу. Трутовики на шкуре сидели плотно, слизь из пасти еще дымилась на мху, и я присел посмотреть, чем эта пасть крепится к остальному, — на будущее, если попадется целый экземпляр. Крепилась она хрящевым воротником в два пальца толщиной. Записать было нечем, и я решил, что запомню. Не запомнил.

Мясник стоял там, куда встал сам. Синица чистила клюв у него на загривке и на меня не смотрела.

— Приказ был «ни с места», — сообщил я в пространство.

Птица перебрала лапами и повернулась ко мне другим боком.

Двенадцатый мой солдат так и стоял в стороне от строя, слегка накренившись, и с его шляпки капало. Я потянул за его нить и почувствовал ту же оттяжку, что и утром. Чинить это надо было на четвереньках, в промерзшей трухе, часа два.

— Пойдет, — сказал я.

* * *

«Самое обидное в ремесле темного полководца — осознавать, что твоему гниющему воинству не требуются ни привал, ни горячая похлебка. И пока ты тщетно пытаешься согреть озябшие кости у жалкого костерка, твои солдаты молча стоят над душой, выражая всем своим видом ледяное осуждение чужой живой слабости.»

Гоблинский стратег Хряп Трупокоп

Курганы мертвецов лежали на дне оврага и ждали. Элитный отряд молчал за моей спиной, Ледяной авангард стоял в линию — вернее, одиннадцать стояли в линию, а двенадцатый чуть позади и с наклоном, и с него по-прежнему капало.

Оставалось начать, и я даже сделал первый шаг к центру оврага, а на втором мир поехал вправо, колени подогнулись сами, и в висках пошел набат. Резерв, вычерпанный чередой ритуалов, стычек и хирургических штопаний нежити, показал мне неприличный жест изнутри.

Желудок издал звук, подозрительно похожий на предсмертный хрип старого вурдалака.

— Хозяин, ты чего шатаешься, словно перебравший забродившей росы тролль? — тут же оживился Спорыш, вцепляясь усиками в мой воротник. — Только не вздумай падать лицом в ту лужу! Твоя мантия и так выглядит словно половая тряпка в трактире для зомби, а если ты еще и умрешь от истощения, кто будет таскать меня на плече? Ткач слишком пафосный, мы с ним не уживемся.

— Умолкни, поганка, пока я не пустил тебя на растопку, — прохрипел я, оседая на массивный, покрытый сухим мхом корень. — Отбой. Великий призыв откладывается. Твой Главнокомандующий нуждается в еде и сне, иначе армию поведет мой хладный труп.

— О, свежий труп некроманта! Иронично! — гаденько хихикнул паразит, но тут же перестал, заметив мой многообещающий взгляд. — Понял-понял, молчу. Но кушать действительно хочется. Мои гифы требуют подпитки!

Я прикрыл глаза, собирая остатки воли. Правое предплечье все еще ныло от локтя до кисти — с утра, когда я два часа вел борозды Звезды Хлада на четвереньках, и рука это запомнила лучше меня.

— Мясник, — мысленный приказ заставил рогатую тушу замереть у входа в низину. — Режим глухой обороны. Если сюда сунется хоть один Плесневик, растопчи его так тихо, чтобы я не проснулся. Синица — на дозор. Ткач…

Миконид уже стоял рядом. Он всегда так: я обнаруживал его на новом месте, а самого перехода не видел ни разу.

— Нам нужно укрытие и огонь, который не приведет сюда всю голодную фауну леса, — сказал я. — И еда. Желательно такая, которая не попытается откусить мне нос в процессе пережевывания.

Ткач Спор склонил шляпку и ушел в заросли, не потревожив ни одного стебля. Спорыш тем временем пополз по моему плечу, вытягивая тонкий светящийся усик в сторону небольшого трухлявого пня.

— Хозяин, смотри! Слизневые Трюфели! — радостно запищал он. — Чистый деликатес! Говорят, они на вкус как засахаренные сопли пещерной многоножки, но зато питательность — закачаешься! Давай, открой рот, я тебе один закину!

Голод — советчик из тех, кому не следует давать слова. Я открыл рот.

Комок оказался теплым. Не нагретым, а теплым сам по себе, изнутри, как парное молоко, и на языке он повел себя не как еда: сначала растекся, потом собрался обратно и попробовал двинуться к горлу самостоятельно. Я выплюнул его в мох, где он полежал, подрагивая, и медленно уполз под корень.

— Питательность! — восторженно подтвердил Спорыш.

Я прополоскал рот мутной водой из фляги, потом прополоскал второй раз. Вкус засахаренных соплей никуда не ушел, только перестал двигаться.

— Еще одна попытка накормить меня отходами местной эволюции, и твоя синяя шляпка пойдет в похлебку для навара.

— Ты просто не умеешь ценить дары природы! — картинно возмутился паразит и втянул второй трюфель куда-то в свои складки, от меня подальше.

Спустя четверть часа вернулся Ткач. Он принес охапку бледных пористых грибов, похожих на сухие губки, и несколько мясистых корней, пахнущих жареными орехами. Сложив губки горкой, миконид провел над ними своими новыми пальцами и высек искру остаточной магии. Искра ушла в горку и погасла. Он разобрал горку, отложил три нижние губки — они отсырели снизу, — сложил заново и высек еще раз. Губки занялись оранжевым светом, бездымным, ровным и таким слабым, что за три шага от стоянки его уже не было видно, зато тепло от него шло не хуже, чем от угольной ямы.

Идеальный походный костер.

Ледяной авангард пришлось отогнать шагов на двадцать: от тепла по ним пошла вода. Одиннадцать отошли и встали в линию. Двенадцатый отошел на шаг дальше остальных, развернулся вполоборота, и под ним все равно натекло. Я посмотрел на это и решил, что вязь у него держит, а остальное — дело вкуса.

Корень я насадил на лезвие кинжала и принялся обжаривать. Спорыш, пригревшись у огня, начал наглеть: его тонкие невидимые нити попытались присосаться к моему запястью, чтобы украсть крошку согревающей магии. Один щелчок по синей макушке заставил паразита обиженно пискнуть и втянуть щупальца.

— Держи свои прожорливые конечности при себе, воришка, — проворчал я, откусывая кусок печеного корня. Он оказался вполне сносным, похожим на старую добрую репу, только с легким привкусом древесной коры.

Ткач стоял у огня и не шевелился. Стоял он ровно на той границе, где тепло кончалось, — ни шагу внутрь.

— Расскажи про Колыбель, — попросил я, обгладывая корень. — Не про Дракона. Про то, что было