Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Не смей, — сказал я.

Она клюнула.

Шип-жало вошел в шляпку на палец, шляпка хлопнула, и Синица получила порцию спор в упор. Некоторое время она стояла молча, распушив пластинки поганки, которые гоблины-следопыты упорно называют перьями. Потом попыталась открыть клюв. Клюв не открылся: половинки схватило инеем.

По связи пришло возмущение такой чистоты, что у меня заныл висок.

— Я предупреждал.

Возмущение усилилось. Она поскакала ко мне по трухе, задирая голову и стуча смерзшимся клювом об собственную грудину — видимо, в расчете, что я это как-нибудь исправлю. Я подышал ей на клюв, потом плюнул, потом растер остатками бальзама, и лед сошел. Пластинки на затылке у нее так и стояли дыбом.

Спорыш из складок мантии наблюдал за всей процедурой с наслаждением.

— Вот, вот! — заявил он. — Вот и правильно! Пусть тоже мерзнет! Одному мерзнуть обидно, а двоим уже весело!

Из этого я, между прочим, вынес больше, чем из собственного предплечья. Мертвую птицу споры прихватили ничуть не хуже живого гоблина. Стало быть, «мертвое» их не останавливает, и вопрос, что именно им не по зубам, оставался открытым.

— Слезы Зимы, — прошелестело у меня в голове, минуя визгливого Спорыша.

Ткач Спор подошел и встал над колонией. Пустые глазницы, налитые некрозом, смотрели вниз, на синие шляпки, и в них ничего не отражалось, потому что отражать было нечем.

— Здесь они не росли. Не в наших лесах. — Он помолчал. — Их принесли. Нет. Их вывели, у нас, из чего — я не назову, эта часть не сохранилась. Тогда Узурпатор еще только начинал душить Грибницу своим ростом, и Круг еще думал, что его можно остановить.

— Хочешь сказать, эти ледышки — ваше древнее оружие? — я разминал ноющие пальцы и радовался, что они вообще сгибаются.

— Хранители Круга вложили в них свою суть. — Холод чужой памяти прошел через меня и вышел где-то под ребрами. — Покой. Ту его меру, что останавливает даже искаженную жизнь. Мы считали, что этого хватит на его сердце.

— Не хватило.

— Он был больше, чем мы считали. Стужа его замедлила. — Пауза вышла долгая. — Хранителей он растоптал раньше, чем они успели понять, что она его только замедлила. Это все, что от них осталось. Растет на них же.

— Растет — уже хорошо, — я поднялся с панциря. — Мертвым от памятников ни холодно, ни жарко, а мне из этого памятника выйдет дюжина солдат, которых чешуйчатый переросток укусить не сможет.

Ткач не ответил. Я успел выучить, что это у него не согласие.

А дюжина выйдет хорошая. Плесневики держат щит, споровики травят газом, которым Узурпатора не проймешь, — а эти прикуют его к месту, и вот тогда уже можно будет спокойно решать, чем именно его убивать.

* * *

«Если собираешься столкнуть лбами две смертоносные силы, заранее озаботься поиском того, что послужит между ними хорошей прослойкой. В противном случае именно твоя шкура выполнит эту неблагодарную работу, причем с весьма плачевным исходом.»

Бывалый расхититель гробниц Шнырь Ловкий

Дюжина солдат лежала там, где Мясник их сложил, — рядом с порослью, исходящей холодным паром. Предплечье у меня ныло, у Синицы на клюве еще держалась мутная пленка от бальзама. Спорам, стало быть, безразлично, живое перед ними или мертвое: мерзнет и то и другое. Уберечь носителя от стужи я, выходит, не смогу и пытаться не буду. Вопрос был в другом — чем эту стужу к носителю крепить, чтобы крепление само не рассыпалось от холода.

Я разложил на расчищенном пятачке реагенты и взялся за пасту для сращивания мертвых тканей. Рука сама пошла к склянке с жабьей слизью — я в нее лазил целый день и уже перестал думать, — и на полпути остановилась.

Гнилозубая Академия. Подвалы, толченая белладонна, застарелая кровь. Магистр Ворчун ходит вдоль длинного каменного стола с распластанными упырями, и правый глаз у него — рубиновый артефакт, который в полутьме мерцает не в такт словам, отчего казалось, будто Магистр подмигивает трупам.

— Чистая магия Смерти — удел столичных снобов в расшитых мантиях, — костяная указка стукнула по столешнице. — Поднять голый скелет? Много ума не надо. Только и годен, что мишенью деревенскому ополчению. Мастер Тлена сплетает энтропию с алхимией. Кто не сплетает, тот идет в сторожа.

Изогнутый нож вошел в бугристое брюхо мертвого пещерного тролля и прошел его одним движением. Сухая плоть разошлась с треском.

— Смерть стоит на месте, а стихии никуда не деваются, — Ворчун сыпал в рану толченый огнецвет с пепельным прахом саламандры, не глядя, потому что смотрел на нас. — Огонь хочет жрать. Тлен хочет покоя. Сведите их — получите пламя без дров.

Он ударил навершием посоха тролля по лбу. Туша содрогнулась, и из брюха, глазниц и ноздрей пошли столбы бездымного огня. Тролль не горел. Он этим огнем работал.

— Вотрете в кости яд сколопендры — будет отравитель, — Магистр вытер нож о собственный подол. — Правило одно. Сухой тлен мертвые стихии принимает. Живая влага их выкидывает.

Тут-то один наш адепт, имени я не помню, помню только, что он вечно сидел у окна и жевал воротник, и решил под конец занятия улучшить рецепт. Вместо праха он плеснул своему упырю в брюхо свежей бараньей крови. Целую кружку. Он потом объяснял, что хотел «побольше силы», и это была самая честная формулировка из всех, что я слышал в Академии.

Упырь вздулся. Внутри зашипело, пошел сладковатый пар, адепт попятился — и не успел. Хлопнуло глухо, без огня, и его облило зеленой сажей с ошметками от подбородка до сапог.

— Идиоты! — Ворчун раздавал подзатыльники по всему ряду, включая тех, кто ничего не делал. — Влага — это Жизнь! Она магию разрушения убивает! Для льда и огня проводник нужен сухой! Сухой, а не «побольше силы»! Иначе твой мертвец разорвет сам себя, и правильно сделает!

Неудачник отплевывался пеплом и на следующем занятии сидел уже не у окна.

Так вот, жабья слизь — влажная. В ней болотная вода, соки амфибии и цветущая ряска, то есть все то, чего Ледяные Иглы не потерпят: слизь промерзнет, станет стеклом и вынесет посадочную вязь вместе с куском панциря.

Слизь полетела обратно в подсумок, а из него — мешочек с костной мукой, замешанной на прахе вековых склепов. Ничего мокрее этого праха я в дело сегодня не пускал.

Стилусом я выцарапал на панцире первого мертвеца посадочные руны — Узлы Мертвого Хлада. Края надрезов расходились со скрипом, и в глубине борозды блестели волокна: соки