Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Он молчал так долго, что я успел решить: не ответит. Потом шелест вошел мне в голову напрямую, минуя визгливого посредника на плече.

— Нас было… — Голос остановился. — Число не сохранилось. Я знал его. Его знал каждый спороносец в первый же день, оно было первым, что он знал. Больше его нет.

— Много?

— Хор.

Это, судя по всему, и было все, что от числа осталось.

— Мы слышали друг друга. Все и всегда, — продолжил Ткач. — Был один на восточной гряде. Он не держал ноту. Тысячу лет не держал: его поправляли, он соглашался и снова не держал. — Шелест миконида выдал что-то странное, я не разобрал что. — Его я помню лучше, чем Хранителей. Не знаю, почему.

Я подождал продолжения. Продолжения не было. У мертвых аристократов обычно припасены сияющие залы и хрустальная гармония, а этот выдал мне фальшивящего грибка с восточной гряды и замолчал.

— А хоронили как?

— Не хоронили. Отдавали. — Руки-плети шевельнулись. — Умирающий отдавал память и тело Кругу. Смерть не была потерей. Она была…

Он не закончил.

— Переходом, — подсказал я.

— Да. Ты знаешь слово.

— Я этим кормлюсь.

Огонь потрескивал. Спорыш на плече посерел и вжался в складку воротника, хотя его никто не трогал.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше ты видел, — прошелестел Ткач. — В моей памяти. Курганы. Больше я тебе не покажу.

Он опустил голову, и на этом разговор кончился. Я сидел, смотрел на тлеющие губки и думал не про хор и не про мосты, а про то, что кто-то однажды взял отлаженную систему, где отходы одного шли в дело другому, и сломал ее целиком ради того, чтобы жить подольше. В Столице за такое ломают пальцы, и я ни разу не слышал, чтобы кто-то счел это несправедливым.

— Красивая история, Ткач. — Я закутался в мантию поплотнее. — Ненавижу, когда ломают хорошо работающий механизм ради собственной жадности. Считай, что в контракте появился пункт, за который мне никто не платит.

— Ого, хозяин проявил сочувствие! — тут же влез Спорыш. — Смотрите все, у некроманта прорезалась душа! Запишите этот день в анналы!

— Еще один писк, и я устрою тебе индивидуальный Круг Гниения в ближайшей луже.

Сверху зашуршало, и Синица села на корень рядом со мной — с креном на левое крыло, как садилась теперь всегда. В клюве она держала плесневую гончую. Ту самую, недобитую, которая уползла вверх по склону, пока я разглядывал крепление пасти Крушителя. Птица разжала клюв, гончая упала мне под ноги, и Синица уставилась на меня своими двумя ледяными точками.

Кошки таскают хозяину мышей. Кто вложил этот пункт в птицу, собранную из мороженого мяса и ледяных игл, я не знаю. В вязи его точно не было.

— Хорошая девочка, — сказал я и, поскольку смотреть она не прекращала, добавил: — Мертвая девочка. Иди на дозор.

Она ушла в темноту. Гончая полежала у костра, оттаяла и начала пахнуть так, что я перетащил ее за корень, а потом и еще раз — подальше. Спорыш увязался за ней, присосался к разорванному боку и до утра сообщал оттуда, что это, между прочим, тоже дары природы и они куда лучше моей репы.

Я прикинул, что осталось. Паста на дне склянки, стилус сточен наполовину, мешочек с могильной землей еще не тронут. Хватит ли этого на курганы, я считать не стал: другого все равно не будет, а считать заранее — верный способ не начать.

Костер горел ровно и без дыма. Я закрыл глаза.

«Сны — это когда твоя собственная голова обходится с тобой так, как ты не позволил бы и врагу. Причем бесплатно.»

Гоблинский толкователь снов Дрем Полуглазый, разорился

Уснуть у костра из оранжевых губок и провалиться в чужую голову — это, оказывается, одно и то же движение. Я даже не заметил перехода. Просто в какой-то момент перестал быть гоблином, который лежит на мху и подсчитывает остатки пасты.

Мантия, посох, ноющее предплечье, мысли о золоте — все это отвалилось, как отваливается короста. Я стал всем. И это «все» было омерзительно прекрасным. Нитей было столько, что считать их не имело смысла, а они еще и тянулись ко мне, и каждая что-то в меня вливала. Изумрудная Колыбель в силе. Своды из лунных грибов уходили вверх, мосты из лоз выгибались над озерами светящейся росы, воздух пах свежестью и чем-то сладким, чего я не знаю по имени.

Потом до меня дошел звук, и вот тут стало худо.

Они пели. Не шумели, не переговаривались — пели, миллионами разумов, и ни один не сбивался. Каждая спора успевала за свою короткую жизнь порадоваться, оттанцевать положенное и уйти в Круг, и Круг забирал ее без остатка и без жалоб. Ни лжи, ни тайны, ни одной фальшивой ноты на всю цивилизацию.

Меня начало мутить.

Некроманту в такой правильности нечем дышать. Это как оказаться в лавке благовоний с насморком и без выхода: сладко, чисто, и хочется вон. Я попробовал пошевелиться — шевелиться было нечем. Я попробовал не слушать — слушал не я, слушало то, чем я стал, а у него ушей не было, оно все было ухом.

Где-то там, кстати, фальшивил один. На восточной гряде.

Я потянулся к нему, как тянутся к единственному знакомому лицу в толпе. Он тянул ноту чуть выше положенного и не собирался исправляться, и хор его аккуратно обтекал, и в этом обтекании было столько терпеливой вековой скуки, что мне стало смешно даже сквозь тошноту. Больше про него ничего не было. Одна нота выше, чем надо, и все. Из этого Ткач сделал единственное, что уцелело у него от собственного народа.

А потом в хоре появилась вторая фальшивая нота, и она была другого рода.

Началось как шепоток на самой окраине сознания, и я даже не сразу понял, что слушаю жадность. Одна из глубинных грибниц додумалась до простой вещи: увядать необязательно. Соки можно не отдавать. Я почувствовал этот перелом собственной шкурой — так чувствуешь, как в темноте кто-то тихо запирает дверь.

Аромат скис почти сразу — а дальше я предпочел не досматривать по кадрам: это я уже видел однажды, у Ткача под ухом, и второй раз смотреть было не легче. Я знаю, что это чувствовал не я. Но мне все равно было больно.

Дальше время потеряло края. Эпохи шли как мгновения, и в какой-то момент я обнаружил, что стал Драконом.

Первое, что я ощутил, — вес. Не мощь и не