Пышка. Накормлю тебя нежно - Авелина Атталь
— Витя, — сказала я, — ты замечательный. Правда. Но…
— Я знаю, — перебил он, и улыбнулся — грустно, но искренне. — Я не слепой.
Он протянул мне банку энергетика, и я взяла её, хотя терпеть не могу энергетики.
— Спасибо, — сказала я.
— И ещё, — он замялся, — я тут подумал… если вы когда-нибудь захотите открыть свою пекарню, я мог бы сделать вам сайт. Бесплатно. У меня есть знакомый дизайнер, он хороший. Он делает сайты для кофеен.
Я посмотрела на него, и в этот момент мне захотелось обнять его — просто обнять, по-дружески, — потому что он был таким нелепым, таким искренним, таким… настоящим.
— Спасибо, Витя, — сказала я. — Я запомню.
Он кивнул, и мы поехали вниз в лифте, молча, каждый в своих мыслях. На улице было холодно и темно, и я шла домой, чувствуя, как энергетик в моей руке становится тёплым, и думала о том, что сказал Станислав Андреевич — «я думаю о вас постоянно», — и о том, как его рука замерла в воздухе, не коснувшись моего лица.
Дома я поставила энергетик в холодильник — не выбросила, хотя терпеть не могу.
А утром, когда я пришла на работу, на моём столе стоял контейнер. Не мой. Новый, красивый, с крышкой из тёмного стекла. И к нему была прикреплена записка, написанная тем самым ровным, чётким почерком: «Лида, я не должен был вчера так говорить. Но я не жалею. С.А.»
Я открыла контейнер. Внутри лежал круассан. Обычный круассан из магазина, купленный, наверное, по дороге, потому что Станислав Андреевич вряд ли умел печь.
Но это был первый раз, когда он подарил мне что-то. Не вернул пустой контейнер. Не написал записку… А почти что приготовил, позаботился сам.
… И я сидела посреди офиса с этим круассаном в руках и чувствовала, как улыбка расползается по лицу, и как где-то в глубине души расцветает что-то тёплое и очень хрупкое — что-то, что я боялась назвать, но что уже давно пустило корни.
Я откусила круассан. Он был не очень свежий, и, честно говоря, не очень вкусный.
Но это был лучший круассан в моей жизни.
Глава 6. Букет из петрушки
После той ночи, когда мы почти поцеловались, а Витя ворвался в кабинет с банкой энергетика, прошло три дня, и все три дня я жила как на иголках.
Станислав Андреевич — или, как я теперь иногда называла его про себя, Стас, хотя это имя всё ещё казалось мне слишком интимным, слишком опасным, слишком моим, — вёл себя странно.
То есть ещё страннее, чем обычно.
Он не избегал меня — наоборот, заходил в отдел чаще, чем нужно, находил поводы вызвать меня в кабинет, спрашивал про отчёты, которые прекрасно лежали у него на столе, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в его глазах вспыхивало что-то такое, от чего у меня резко начиналась тахикардия.
Но он не говорил ничего личного.
Ни намёка на ту ночь, ни слова о том, что он сказал — «я думаю о вас постоянно». Как будто этого не было. Как будто это был сон, который мы оба видели и теперь усиленно делали вид, что забыли.
А я продолжала носить ему обеды. Каждое утро на его столе появлялся контейнер, и каждое утро я находила на своём столе пустой — вымытый, с запиской. Записки стали другими. Не просто «Спасибо» или «Было вкусно». Теперь он писал вещи вроде: «Сегодня у меня была встреча с генеральным, и я весь день думал о вашем супе. Это непрофессионально, но это правда. С.А.»
Или: «Лида, вы случайно не знаете, где можно купить такую же сковородку, как у вас? Я хочу попробовать приготовить что-нибудь сам. Не смейтесь. С.А.»
Я не смеялась. Я мысленно вытирала слезу счастья, — и потом весь день ходила как дурочка с улыбкой до ушей.
Оля из бухгалтерии даже спросила, не выиграла ли я в лотерею!..
А на четвёртый день случилось невероятное!
Утром я, как обычно, принесла контейнер — на этот раз с овощным рагу и домашними булочками с розмарином, — и уже собиралась поставить его на стол Станислава Андреевича, когда дверь кабинета открылась и он вышел сам. В руках у него была чашка кофе, и выглядел он… необычно. Не в костюме, как всегда, а в тёмных джинсах и сером свитере,