Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

В сущности мы находились еще в Сиккиме — северный горный хребет обозначал пограничную черту — но географически и геологически мы были уже в Тибете. Об этом свидетельствовало отсутствие снега. Индийский склон Гималаев летом наводнен дождями, а зимою — снегом; дождевые и снеговые тучи, идущие с океана, не поднимаются достаточно высоко, чтобы пересечь гималайские вершины; тучи разбиваются об них и проливаются, почему на тибетском склоне влаги мало. Летом дожди редки, а в некоторых местах их и вовсе не бывает; зимой глубокий снег лежит только на вершинах, там он быстро тает от полуденных палящих лучей, постоянно грозящих путешественнику солнечным ударом. С другой стороны, ночью холод гораздо сильнее, чем на южной стороне Гималаев, а страшные тибетские ветры пронизывают тело до самых костей. Здесь царство пустыни и смерти. Нет другой страны столь угрюмой и печальной, как голые тибетские равнины. Сама Тиста, по мере того как мы приближались к ее истоку, как бы лишалась жизни; тут же она представляла лишь слой неподвижного льда.

Настроение поднялось, и мы шли до самого вечера. Лагерь разбили случайно у самого подножья ледника Чумиомо. Почва так замерзла, что мы сломали несколько шестов, стараясь вогнать их в землю; пришлось, взамен их, прибегнуть к огромным железным гвоздям, которые при вбивании сильно гнулись.

На следующий день, 29 января, я надеялся миновать перевал, но вследствие неточности карт мы сбились с дороги. Пришлось убедиться в том, что мы уклонились километров на двенадцать в сторону. Это явилось для нас большим испытанием, так как наши запасы окончательно истощились и мы буквально умирали с голоду. Животные тоже дошли до последней черты. Две ночи, проведенные на морозе, доканали нашего большого пони, он застудил легкие, и я видел, что ему остается жить не больше двух — трех дней.

При таких обстоятельствах я решил одним ударом прикончить и его страдания и наши. Слуги строго придерживались правил буддийской религии, и ни один из них не соглашался убить живое существо, хотя поесть мяса животного, убитого другими, они не отказывались. Мне пришлось приступить к делу самому. Своим огромным ножом я разрезал бедному пони горло. Мы подождали несколько минут и потом, не будучи в состоянии подавить ощущение голода, стали отрезать лучшие куски туши и поедать еще не остывшее мясо. Топлива негде было взять, и пришлось есть мясо сырым. В других условиях весь этот инцидент показался бы отвратительным, но мы не были в состоянии сделать что-либо другое, чтобы спасти свою жизнь и прекратить страдания пони.

На следующее утро, 30 января, мы пошли по пройденному пути обратно, но на этот раз те же 12 км тянулись особенно долго.

В этой части долины дороги совсем не было видно, и после долгих поисков я избрал ею узкое ответвление долины, на несколько километров уходящее к северу. Подъем вскоре стал так крут, что нам не только пришлось спешиться, но в виду плохого состояния животных самим взвалить на плечи часть груза. Мы настойчиво карабкались, пока не достигли высоты 5172 м. Приходилось часто останавливаться, потому что на такой высоте всякое напряжение страшно утомляет, и легкие могут не выдержать. Последующие 300 м были истинной пыткой, и когда мы на закате добрались до перевалов, то могли с радостью воскликнуть: «Лха-джиал-лр» — слава, слава богам!

Находясь на высоте около 5500 м над уровнем моря, мы оглянулись, чтобы бросить последний взгляд на Индию. На многие километры кругом виднелись вершины Гималаев, возвышавшиеся над облаками.

Борьба со снегом и голодом истощила нашу энергию, а между тем это был еще не конец, а лишь самое начало нашего трудного пути. Нас ожидали жестокие ветры и пронизывающие холода суровых тибетских равнин, главное же, и самое опасное, встречи с людьми. Но эта мысль уже не могла меня остановить, Оставалось махнуть рукой и итти навстречу всему.

Мы раскинули лагерь на широкой, ровной вершине перепада. Насколько известно, плоская формация свойственна именно этому перевалу. Туземцы считают его пристанищем злых демонов, приносящих несчастье всякому здесь останавливающемуся. Животные отказывались итти дальше, да и сами мы тоже истратили последние силы, так что выбора не было; все вместе залезли мы в палатку, а животных обвязали кое-какими одеялами. Удалось набрать немного навоза, оставшегося на перевалах после караванов, проходивших здесь летом; с помощью этого топлива немного поварили наше лошадиное мясо, а главное — вскипятили чай.

Начались разговоры о демонах и дикарях, будто бы обитающих в горах. Я с любопытством слушал россказни слуг и мысленно сопоставлял их с распространенными по всему Тибету преданиями о сказочных существах, «снежных людях», первоначальных обитаях страны, ушедших в горы.

До сих пор слуги знали только о моем желании достигнуть Тибета; теперь же я сказал им, что целью моей является не только Тибет, но самая Лхасса, и что для того, чтобы достичь ее, я переоденусь и буду скрываться. Это сообщение было встречено криками возмущения и протеста, но я выдержал натиск и разными доводами и обещаниями добился согласия. Мы перешли к распределению ролей и к необходимым репетициям; достав из багажа богатый костюм сиккимского дворянина, я дал его примерить Сатане. Он должен был изображать мелкого землевладельца, отправлягощегося в Лхассу со свитой на богомолье. Все остальные должны были сохранить прежние свой должности, я же превращался в простого кули, помощника нашего повара Лхатена. Слуги увлеклись этой игрой и даже принялись меня торопить. Однако свое окончательное переодевание я отложил до следующего утра, т. е. до 31 января.

Дело это оказалось очень трудным. Сначала я выкрасил волосы; но для того, чтобы Лхатен смог малярной кистью вымазать меня всего составом из йода и сока грецких орехов, мне пришлось стоять голым на холодном ветру. Я считал полную окраску необходимой в виду могущего приключиться телесного осмотра. Особенную трудность представляли глаза. Они у меня голубые, а таких на Востоке не встречается. Я применил двойное средство: сначала разрезал лимон и выжал в глаза сок — это причиняет боль и раздражает глазное яблоко, но на время придает глазам более темный оттенок. Кроме того, я накапал под веки клея, чтобы изобразить истечение, вызванное снежной слепотой, якобы схваченной мной в пути. Затем я вооружился темными очками, не являющимися особенной редкостью в Тибете, где снежная слепота так распространена. После этого я собрал свое европейское платье и другие мало-мальски подозрительные предметы и спрятал их под большим камнем, — все это, наверное, лежит там и сейчас.

Около девяти часов