Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн
Пройдя еще три километра, мы миновали Тангу, последнюю деревню в Сиккиме. Впрочем, деревней ее назвать нельзя: тут расположено несколько хижин, обитаемых только летом; зимою же живет в них одна пограничная стража, состоящая из двух чиновников, на которых возложена вместе с тем и охрана государственных домов отдыха. Я сошел с дороги и ухитрился провести свой маленький караван незамеченным.
После 3 км пути мы пришли к месту, где на протяжении около 1/2 км дорога и весь склон горы представляли гладкую ледяную поверхность, по которой в первый момент продвигаться показалось невозможным. Животным было еще труднее — они все время съезжали от частых падений; сильно пострадала наша поклажа; вдобавок слуги окончательно потеряли голову и принялись кричать, отдавая друг другу противоречивые приказания; Сатана и Диоген для довершения бед расплакались. Пришлось энергично взять в свои руки бразды правления, чтобы хоть несколько восстановить порядок. Мы принялись бросать гравий на заледенелую поверхность и кое-где вырезать во льду ступеньки теми самыми ножами, которыми недавно орудовали в джунглях. Применяя такой способ действий, мы прошли, но работа заняла час времени, и все мы так устали, что пришлось почти немедленно расположиться на отдых. У нас уже не было ни сил, ни энергии привести стоянку в должный порядок; я предпочел спать под открытым небом, чем расставлять палатку. Слуги выбрали местечко под деревом, словно часовой охранявшим пояс лесов, я же — совсем открытое место. Погода нам не благоприятствовала, однако мы заснули как убитые.
Нетрудно представить себе мой ужас, когда, очнувшись после недолгого сна, я увидел, что пошел снег. Делать было нечего, оставалось надеяться на то, что причина снега — случайное облако, а не приближающаяся снежная буря. Но вскоре я уже не мог обманываться: снег ложился на меня, и покров его рос с каждой минутой. Сначала я испытывал приятное ощущение, так как ночь была очень холодная, а свежий снег действовал подобно постепенно уплотняющемуся одеялу. Я не чувствовал ни малейшего желания встать и укрыться под деревом и только изредка хлыстиком протыкал в снегу крошечное отверстие, чтобы сохранить приток воздуха. Слуги, отчасти защищенные деревом, проспали всю ночь.
Когда они ранним утром 22 января проснулись, то подняли страшный вой, считая себя навеки пропавшими. Их страх усугублялся тем, что они меня не видели: снег лежал на метр, если не больше; не было и знака, обозначавшего место, где я лежал. Я дал им повыть, боясь расстаться с своим теплым одеялом, но наконец сел, Голова моя появилась как-раз над снегом. Они приняли это, кажется, за чудо, страх их несколько умерился, а мой авторитет на время заметно возрос.
Порадовавшись тому, что еще живы, мы стали серьезно обсуждать, что делать? Итти дальше — значило итти на верную смерть: снег все шел и выше, на перевалах лежал еще глубже. По эту сторону перевала не было ни деревни, ни хижины. Оставаться на месте тоже представлялось невозможным каждый лишний час грозил гибелью. Итти обратно было также трудно, в настоящем же положении нам грозил самый жалкий конец. Не оставалось ничего другого, как итти назад, но в такой снег нечего было и думать о том, чтобы за один день дойти до Лакена. Слуги стремились в Тангу, под защиту стражников. Но я знал, что раз мы остановимся там, то в Лхассу мне уже никогда не попасть. Тут я вспомнил, что между Тангу и Лакеном кое-где были навесы или хижины, в которых летом живут пастухи; ближайший приют находился в девяти километрах от того места, где мы находились, и я тотчас же скомандовал двигаться туда.
Дорогу совершенно замело, — девять километров пути заняли у нас целый день. Днем у Сатаны началась горная слепота. Известно, что свеже выпавший снег раздражает глаза больше, чем снег уже полежавший, но горная слепота во время смежной бури — редкое явление: обычно лишь отражение солнечных лучей в глазу причиняет вред зрению, но солнца не было. Сатана по глупости забыл захватить свои темные очки, и я был вынужден отдать ему собственные; сам я надвинул на глаза меховую шапку. Я и без того чувствовал себя далеко не важно, испытывая первые симптомы болезни, которая позднее перешла в дизентерию: сказались последствия питания тибетским мясом.
Все мы были счастливы, когда под вечер достигли места нашего ближайшего назначения. Мы толкнулись в первую попавшуюся хижину; дверь открылась без труда, и мы очутились в бревенчатой сторожке, с дымоходом, выведенным в крышу. В стенах, в промежутках между бревнами, виднелись большие щели, пропускавшие снег, — по горнице гулял ветер. Наше пристанище было далеко не идеально, но нас оно вполне удовлетворило, особенно после того, как мы, найдя в нем несколько сухих полен, развели огонь. Когда стали разгружать мулов, то к величайшей моей досаде оказалось, что нехватает нескольких мелких мешков с поклажей; о них забыли, и они остались под снегом.
На следующее утро, 23 января, мы собрали военный совет. Погода улучшилась, по шел еще небольшой снег, и пытаться итти к перевалам возможности не было. Я не хотел двигаться с места, но лошади оставались без корма, и все мы тут, в снегах, могли умереть с голоду. Слуги громко заявляли о своем желании вернуться, и в конце концов я дал на это свое согласие, в глубине души решив тормозить по мере возможности обратный путь, Я все еще надеялся, что снег перестанет итти и что мы проберемся-таки в Тибет.
Обратный путь оказался страшно утомительным. Снег доходил до груди. Каждый из нас по очереди шел впереди, словно плугом проводя по снегу борозду, без которой не могли бы следовать за нами животные. Когда мы после четырех-пяти километров такого передвижения дошли до другой группы покинутых сторожек, то буквально умирали от усталости. Меня, очевидно, поддерживала прирожденная настойчивость. Ночной отдых укрепил мое намерение, и на следующий день, 24 января, когда мы прошли километра два, я забастовал