Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

День был прекрасный. Солнце светило, и снег начинал таять. Вдобавок в завороте долины, на склоне горы нашлось местечко, остававшееся свободным от снега. Здесь животные могли пощипать остатки огрубелой зимней травы; это хотя временно разрешало продовольственный вопрос. Наш собственный провиант был невелик, но все же его могло хватить на несколько дней. Я решил остановиться и ждать новой возможности повернуть к перевалам; если бы я путешествовал в нормальных условиях, я бы, конечно, вернулся в Сикким, отложив свою попытку месяца на два.

До 26 января, т. е. двое суток под ряд, наш маленький лагерь оставался на месте. Я наслаждался кратким отдыхом, а для слуг придумывал разные работы, так как праздные думы до добра их не довели бы. Отыскала нас голодная, одичавшая кошка, брошенная тут, вероятно, пастухами.

26 января я решил продолжать свой путь в Тибет. Снег в долине подтаял; на такой высоте, в разреженном воздухе солнечные лучи греют днем чрезвычайно сильно. Но как бы ни были холодны ночи, от этих палящих лучей снег осел, и мне казалось, что итти можно. Продовольственный вопрос не позволял мешкать долее. Утро ушло на уговаривание слуг; впрочем, строгость подействовала лучше уговоров. Наконец среди дня мы двинулись. Пройдя 6 км, мы вернулись к нашей первой хижине. Около нее бродил снежный леопард; животные пугались, и Диогену пришлось ночевать с ними на воле.

На следующий день, 27 января, я сделал такую запись в дневнике: «Это самый ужасный день, который я когда-либо провел». Помню я его очень хорошо. Снег в этой части долины почти не стаял, и чем дальше мы шли, тем глубже проваливались. Долина суживалась и походила на ущелье, забитое снегом. Моя болезнь за последние два дня ухудшилась; я чувствовал большую слабость, но скрывал свое состояние от слуг: все время отсылая их вперед, я ковылял позади, часто падая; чтобы не остаться лежать в снегу, мне приходилось делать неимоверные усилия; иногда мне казалось, что я окончательно отстал. Слуги по всей вероятности чувствовали себя не лучше. Поя вечер я их догнал, и мы вместе еще два часа боролись с снежной стихией; дороги уже не было видно, — в нашем движении мы руководились только контуром долины. Неопределенность положения деморализировала не только людей, но, кажется, и животных.

Иногда казалось, чтю мы наконец вступили на твердую почву, но шедший впереди снова проваливался в скважину, покрытую снегом. Мы шли уже четырнадцать часов, пройдя не больше четырнадцати километров, а плато Ситанг все еще не показывалось. Нас окружала кромешная тьма, и вдруг — о ужас! опять пошел снег. Я уже ничего не ощущал, но Лхатен не выдержал и расплакался; его слезы перешли в истерические рыдания; остальные были недалеки от такого же состояния.

Итти дальше было абсолютно невозможно, и я стал искать пристанища. Мы давно миновали все навесы и хижины, и я даже не видел такого места, где бы можно было поставить палатку. Мы стали рыскать кругом, и между большими скалами, нависавшими над рекой, нашли одну, с плоской вершиной, с которой ветром сдуло почти весь снег; тут-то мы и решили устроиться на ночлег. Установка палатки потребовала огромного напряжения сил; ветер рвал парусину, приходилось прижимать ее со всех концов ящиками, так как шесты в скалу воткнуть было, конечно, нельзя. В нашу крошечную палатку мы залезли впятером; для животных же вырыли яму в снегу. Все устали настолько, что даже не хотелось есть, мы удовольствовались небольшим кусочком мяса, который каждый съел сырым, по-тибетски, так как огонь развести мы не смогли.

Через час ветер перестал дуть, но ненадолго, затем разразилась одна из тех страшных снежных бурь, которые случаются в одном только Тибете. Вскоре сорвало палатку; она свернулась и прикрыла нас. Мы лежали под ней в куче, над нами хлопала парусина. Буря все крепла. Наконец страшный порыв ветра снес нас всех со скалы, и мы полетели вниз, в снег, куда свалились испуганные, но невредимые. Сатана принялся громко призывать на помощь богов и просить у них прощения в том, что последовал за мной. Около трех часов утра ветер внезапно стих, и мы уснули.

Проснувшись через несколько часов (28 января), я застал слуг за укладкой. Они решили вернуться в Сикким и не допускали мысли, чтобы я был другого мнения. Надо признаться, что они были правы, и если бы они поставили вопрос на голосование, то наверно получили бы и мой голос. Но эта хладнокровная уверенность в том, что я отказался от своего намерения, мне пришлась не по вкусу. Убеждения сейчас были бы бесполезны. Я бросился к мешку, содержавшему наши последние запасы, занес его над высоким берегом реки и поклялся, что выброшу весь провиант. Это означало, что они умрут с голоду раньше, чем дойдут до населенной части Сиккима. После этого я стал объяснять, что мы уже прошли больше половины снежной полосы и что итти назад будет не менее трудно, чем итти вперед. Я не стал дожидаться ответа и бросился вперед, предоставляя им следовать за мной. Моя тактика возымела действие: они пошли за мной как стадо. Подвигался я, конечно, очень медленно, так как снег препятствовал еще больше, чем прежде.

В это утро нам несколько повезло. Снежный леопард, накануне испугавший наших животных, ночью, повидимому, прошел мимо нас в направлении к перевалу: его следы были видны на снегу. У меня явилась мысль, не шел ли он по линии дороги? Наше исследование подтвердило правильность моей догадки. Поразительно, что леопард мог узнать дорогу, покрытую снегом более чем на метр, — чутьем он проследил ее по всем зигзагам.

Через четыре часа нас вновь осенило счастье. Долина продолжала суживаться; по обе стороны пути горы круто спадали; мы ползли словно в трубе. В том месте, где снег лежал всего глубже и где казалось, что дальше прохода нет, долина после поворота расширилась, и внезапно мы вошли в местность совершенно другого характера. Тут не было ни деревьев, ни кустарников; снег лежал не более чем на семь или восемь сантиметров, местами различалась обнаженная земля, та песчаная, плохая земля, которая свойственна тибетскому плоскогорью. В нескольких километрах далее долина завернула вправо и превратилась в широкую низину, окаймленную с северной и