Звезда за облаками - Artyr Gor

До дембеля гвардии старшему сержанту Артёму Воронову оставалось ровно семь дней. Нарукавный шеврон уже был перешит «по-декадентски» — подложен пластик, значки «Гвардия» и «Воин-спортсмен» отполированы пастой ГОИ до зеркального блеска, в вещмешке лежал подарок для отца — настоящая, редкая американская труба Bach Artisan, отбитая у душманского каравана (духи везли ее какому-то богатому бейскому сынку в Пешавар).

— Воронов, к комбату! — крикнул посыльный.

В штабной палатке пахло потом, сухими картами и остывшим чаем. Майор Чернов — сухой, прожженный Афганом офицер — выглядел хмурым.

— Зайдите, сержант. Разговор есть.

— По вашему приказанию гвардии старший сержант Воронов прибыл!

— Ладно, без строевой… Тёма, тут такое дело. Через три дня уходит наш основной батальон. Но разведка засекла движение в зелёнке у кишлака Мулло-Гулям. Из Пакистана идет крупный караван. Везли «Стингеры» и тяжёлые миномёты. Хотят накрыть наш аэродром перед самым выходом, чтобы сорвать погрузку.

Комбат посмотрел Тёме прямо в глаза.

— Я знаю, что у тебя дембель через неделю. Ты свою войну честно отвоевал. Могу оставить тебя в гарнизоне. На охране складов.

Тёма молчал секунды три. Перед глазами пролетели: Ростов, Пушкинская, бабушка, тихий рокот речного трамвайчика на Дону… А потом он вспомнил, что в эту группу досмотра заправляют взвод лейтенанта Семенова. И мехводом там идет Лёха Гарифуллин.

— Нет, товарищ майор, — тихо, но твердо сказал Воронов. — Моя БМП «214-я» идёт?

— Идёт.

— Тогда я со своими. Кто у них там за комвзвода будет? Необстрелянное пополнение? Нет. Я иду.

…Они вышли в ночь с 21 на 22 мая.

Пустыня Регистан ночью похожа на океан. Холодно так, что зуб на зуб не попадает. БМП-2 шла на малом ходу, глотая пыль. В десантном отсеке сидели семеро разведчиков. Лёха Гарифуллин уверенно вёл машину по каменистому руслу пересохшей речки.

К четырём утра ущелье Черных Скал казалось вымершим.

Засаду организовывали по всем правилам. Группа Воронова заняла господствующую высоту — гребёнку из песчаника. Ниже, в узком горле ущелья, осталась «214-я» БМП для огневого прикрытия.

Караван появился на рассвете. Шесть навьюченных мулов в сопровождении трех десятков вооруженных до зубов душманов из отряда «Черный аист» — конченых фанатиков-наёмников.

— Не спешить… — шептал Тёма, прижимаясь к сухой земле. На цевье его автомата была намотана синяя изолента — ротная привычка. — Пусть войдут в мешок…

Ба-бах!

Головной мул подорвался на управляемой мине, выложенной сапёрами. И тут же ущелье взорвалось.

— Огонь!! — зарычал лейтенант Семёнов.

Заговорил КПВТ, зачеканили автоматы. Духи, застигнутые врасплох, бросились к камням, огрызаясь плотным огнем. Первые десять минут бой шел по сценарию советских разведчиков. Караван был смят, а душманы несли тяжёлые потери.

Но Артём недаром служил два года. Он первым услышал этот звук.

Сзади, со стороны пакистанской границы, нарастал гул. Это не были мулы. Это были бортовые пикапы Toyota Hilux с установленными в кузовах крупнокалиберными пулемётами. К духам подошло подкрепление — еще порядка пятидесяти человек.

— Командир, нас обходят с фланга! — крикнул Тёма в рацию. — Их слишком много!

— Отходим к машине! — сквозь треск помех пробился голос Семёнова. — Воронов, прикрывай отход группы!

Тёма остался на гребне с двумя бойцами-первогодками. Он вел одиночный, точный огонь, не давая духам подняться. Пальцы работали чётко, холодно, без суеты. Ритм… Он снова ловил этот проклятый ритм: три выстрела — пауза — смена позиции. Как в упражнении на стаккато.

Первогодки благополучно скатились по осыпи вниз, к стоящей у входа в ущелье БМП. Тёма начал отходить последним.

И тут он увидел это.

У подножия скалы, прямо на открытом пятачке, заглохла БМП «214». Из открытого люка мехвода высунулся Лёха Гарифуллин. В машине сорвало гусеницу от попадания из РПГ, башню заклинило. А со стороны зеленки к беспомощной «броне» уже перебежками подбирались пятеро душманов с гранатомётом. Они хотели расстрелять БМП в упор.

Лёха пытался выбраться из люка, но его зацепило осколком — левая нога висела плетью. Он беспомощно барахтался на броне, пытаясь дотянуться до своего автомата.

— Лёха!! — зарычал Тёма.

В этот момент в голове у Воронова не было ничего: ни ростовской филармонии, ни джаза, ни страха перед смертью, ни семи дней до дембеля. Был только Лёха. Его друг, который Выхаживал его в медсанбате и собирался везти его в Казань печь перемячи.

Тёма не побежал вниз по тропе. Он просто прыгнул с трёхметрового карниза прямо на мелкую осыпь, сдирая в кровь колени и ладони.

Резкий разворот на ногах и Тёма выскочил на открытую простреливаемую площадку.

— Эй, суки!! Сюда смотреть!! — заорал он во весь свой несильный, но сейчас сорвавшийся на ультразвук баритон.

Он полоснул длинной очередью из АКС по нападающим душманам. Двое срезанных пулями, рухнули в пыль. Остальные три шарахнулись за валун, перенося огонь на одинокого сержанта.

Тёма добежал до БМП за четыре секунды. Пули выбивали фонтанчики пыли прямо у его ног.

Он подскочил к машине, схватил Лёху за лямки бронежилета и с диким, нечеловеческим рывком выдернул восьмидесяти килограммового татарина из люка, сбрасывая его вниз, в мёртвую зону под защиту гусеницы.

— Живой, братуха?! — крикнул Тёма, падая рядом с ним на раскалённую гальку.

— Тёма… ты заче-ем… — прохрипел Лёха, глотая кровавую слюну. — У тебя же дембель…

— Заткнись, Гарифуллин! В Казань поедем, ты мне обещал!

Тёма перевалился через тело Лёхи, закрывая его своим телом, и поднял автомат, чтобы встретить выскочивших из-за камня духов.

Та-та-та-та!

Он успел завалить еще одного.

А потом мир распался на тысячи мелких, невероятно ярких хрустальных брызг.

Снайпер «Черных аистов», сидевший на верхней круче, сделал один-единственный выстрел. Тяжёлая пуля 7,62х54 от винтовки СВД вошла Артёму Воронову прямо в грудь, чуть выше пластины бронежилета, пробив легкое и аорту.

Тёма не почувствовал боли. Вдруг стало очень тихо. Вся какофония боя — взрывы, маты, треск пулемётов — неожиданно мгновенно утихла.

Он упал спиной в афганскую пыль. Над ним было ослепительно синее, бесконечное небо. Такое же синее, как над Доном в тёплом мае.

Где-то очень близко, словно в соседней комнате на Пушкинской, зазвучало фортепиано. Старенький Rönisch. Дед осторожно нажимал клавиши, играя мягкую, бесконечно светлую прелюдию До-мажор Баха. А мамин хор — сорок чистых, ангельских голосов — выводил невероятную по красоте, летящую в высь мелодию.

Тёма попытался вдохнуть, но изо рта вытолкнулся лишь толчок тёплой крови.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы… Длинные, «паучьи» пальцы пианиста и трубача, иссечённые шрамами и въевшейся пороховой гарью. Пальцы едва заметно дёрнулись, словно перебирали невидимые клавиши или нажимали