Звезда за облаками - Artyr Gor

«Слышишь, баб… — тихо-тихо пронеслось в его угасающем сознании. — Я не испортил руки. Я сыграл… до конца».

Лёха Гарифуллин, плача и захлёбываясь матом, пытался зажать рукой дыру в груди друга, но кровь толчками уходила в сухую, жадную афганскую землю.

Через три минуты подоспевшая рота подобрала погибшего сержанта Воронова и раненого мехвода. Караван был уничтожен полностью.

Июнь 1988 года. Ростов-на-Дону.

На Пушкинской улице цвела акация. Ее сладкий, дурманящий аромат затапливал открытые окна старого дома Вороновых.

В гостиной стоял цинковый гроб, вшитый в простой деревянный ящик. На крышке лежала гвардейская фуражка, орден Красной Звезды на красной подушечке и новенькая, так и не сыгравшая ни одной ноты американская труба Bach Artisan.

Ирина Генриховна не плакала. Она сидела у гроба каменной изваянием, постаревшая за эти дни на двадцать лет. Отец, Константин Сергеевич, молча стоял у окна, сутулясь и глядя в одну точку на улице.

У дверей стоял приехавший из госпиталя на костылях Лёха Гарифуллин. На нем была парадная форма с медалью «За отвагу». Он не вытирал слез, стекавших по его загорелым щекам.

Бабушка Елизавета Павловна медленно подошла к родному фортепиано. Ее сухие, дрожащие пальцы легли на костяные клавиши.

И над строгим ростовским двором, над тихой Пушкинской улицей, над зелёными кронами акаций поплыла музыка. Не траурный марш. Нет.

Она играла ту самую джазовую импровизацию на тему Баха, которую Тёма так любил подбирать в юности. Музыка летела в открытое окно — чистая, светлая, побеждающая смерть.

А на далёком острове Чеджу, где в это время стоял май 2000 года, маленькая девочка Чон Со Ын с хрипловатым голосом сжимала в руках старую гитару и смотрела на синее море, даже не подозревая, что где-то на другом конце мира, музыка точно так же спасала человеческие души от темноты и страха.

Май 2000 года на южном побережье острова Чеджу, в рыбацкой деревне Тэпён, не приносил тепла. Он пришёл свинцовым, липким туманом ангэ, который сползал с укрытой тучами вершины спящего вулкана Халласан и намертво въедался в щели между базальтовыми камнями.

Этот туман пах не романтикой далеких морей, а гниющими на рифах водорослями, вытекшей из ржавых корыт соляркой, сырыми моллюсками и древней, острой тоской, которую местные жители называли короткой гласной — хан.

Материковая Корея — далекий, почти призрачный Сеул — в 2000 году жила совсем другими страстями. Там молодые люди носили мешковатые штаны, покупали первые цветные раскладушки, просиживали ночи в прокуренных PC-бангах за StarCraft и фанатели от пергидрольных айдолов из H.O.T. и Fin.K.L. Но здесь, на Чеджу, время словно застряло в чарующем и жудком ничто. Остров оставался отдельной вселенной. Островитяне до сих пор звали людей с материка «чужеземцами с Севера» и относились к ним с глухим, выверенным поколениями недоверием.

Здесь почти не верили в Христа, принесённого американскими проповедниками. На Чеджу царила Синнгё — древняя, мрачная и суровая народная религия острова.

Каждый квадратный метр деревни Тэпён был размечен правилами духопоклонения. Улицы не имели названий: они вились между низкими стенами додамсог, выложенными из ноздреватого чёрного вулканического туфа, без единой капли цемента. Стены эти делали невысокими специально, чтобы морской штормовой ветер перекатывался поверх них, не разрушая кладки.

При входе во двор каждого дома стояли чонджу — гранитные, деревянные или базальтовые столбы с просверленными сквозь них круглыми отверстиями. В эти отверстия хозяева продевали деревянные жерди чонмок. Если продета одна жердь — дома никого нет, но хозяин ушел ненадолго; если две — хозяин в отъезде; а если три — входить строго запрещено, в доме либо горе, либо совершается тайный ритуал.

На каждом перекрёстке высились двуметровые дольхаробаны — «каменные дедушки», вытесанные из лавового камня. У них были вылупленные, выпуклые глаза без зрачков, расплющенные носы и глумливые, полузастывшие ухмылки. Старухи-ныряльщицы хэньё, возвращаясь с моря со свинцовыми грузами на поясах и сетками, полными морских ежей сонге, обязательно касались пальцами шершавых носов дольхаробанов. Считалось, что если обтереть нос истукана пальцем, вымазанным в свежей чешуе камбалы, то богиня острова — исполинская бабушка-великанша Сёльмундэ Хальман — не пошлёт на деревню разрушительный тайфун и убережёт от коварных морских чертей Пхэ.

Четырнадцатилетняя Чон Со Ын знала эти обычаи так же твёрдо, как и на память выучила каждую трещину на базальтовой мостовой.

Её день начинался в 4:30 утра. Пока над морем еще висела непроглядная тьма, а в небе над Халласаном догорали холодные звезды, Со Ын уже стояла на ледяном полу неотапливаемой кухни, сложенной из плит. Сквозь щели в деревянных ставнях дул солёный ветер, а девичьи руки — красные, покрытые зудящими цыпками, микротрещинами от ледяной воды и следами от рыбьих костей — привычно чистили мелких окуней и камбалу.

Запах тухлой рыбы, въевшийся под ногти, стал её второй кожей. На материке девчонки в её возрасте душились сладкими фруктовыми спреями; от Со Ын пахло солёной сосной, копотью керосинового фонаря и океанским илом.

Но страшнее всего был не этот запах. Страшнее всего было то, что из дома окончательно исчез другой запах — запах сухой кальки, немецкой туши Rotring, технического спирта и лака.

Вспоминая своё детство до 1997 года, Со Ын казалось, что это была жизнь совершенно другого ребёнка.

Её отец, Чон Чхоль Су, когда-то не был тем пьяным, опустившимся чудовищем, чьи тяжёлые сапоги сегодня заставляли дрожать тонкие бамбуковые перегородки дома. В прошлые годы он являлся инженером-проектировщиком и старшим мастером-чертёжником на знаменитой верфи «Халлим» — крупнейшем судостроительном предприятии юга острова.

Тогда Чхоль Су был гордым, подтянутым мужчиной, носившим идеально выглаженные рубашки и стальные очки в тонкой оправе. В его кабинете на верфи стояли величественные чугунные кульманы Kuhlmann, а на столах аккуратными стопками лежали синьки, миллиметровка и наборы тушевых рейсфедеров. Все рыболовецкие сейнеры и средние траулеры, сходившие со слипов «Халлима» последние пятнадцать лет, начинались с его руки.

— Корабль не прощает фальшивых линий, Со Ын-а, — любил повторять отец, когда маленькая Со Ын прибегала к нему на работу и завороженно смотрела, как ровно и уверенно его рука ведёт чёрную тушь по ватману. — Штурман может ошибиться курсом — это поправимо. Но если инженер ошибся в расчётах центровки остойчивости или прочности шпангоута — море заберёт всех до единого. Точность — это единственный закон, который держит человека на плаву.

Тогда у них был большой светлый дом в пригороде Согвипхо, настоящая корейская печь ондоль, прогревавшая пол, а на столе всегда лежали свежие мандарины и дорогие сеульские сладости.

Но в