Звезда за облаками - Artyr Gor
Полковник Савченко посмотрел на директора училища долгим, тяжелым и скорбным взглядом.
— Костя… Ты меня прости. Но если я его сейчас отдам в оркестр штаба округа, прямо здесь, в Ростове, — его оттуда прокуратура через две недели вынет по запросу. Следователь пойдёт на принцип. Ему нужно уйти ТАК, чтобы ни одна прокурорская собака его не достала. Туда, откуда возврата по гражданским запросам нет и где действуют совсем другие законы.
Отец медленно побледнел. Руки его задрожали.
— Ты… ты про Афганистан?
— Про него, Костя. Про него родимого. Ограниченный контингент. За речку. Я его спрячу в директивных списках так, что его даже маршал Язов не найдет. Зато вернётся через два года чистым, с боевыми льготами, с заглаженной биографией, и никакая судейская сволочь за ним потянуться не сможет. Это единственное спасение, Костя. Или зона на север, или Афган. Выбирай.
Отец закрыл лицо руками. Выбора не было.
Весна 1986 года.
После трёх месяцев адской учебки в Фергане, где из вчерашнего ростовского «мажора», умевшего танцевать пасодобль и играть джазовые форшлаги, выбивали дух на 40-градусной узбекской жаре, Артём Воронов прибыл в место своего назначения.
Никакого музыкального взвода. Военком Савченко перестраховался на славу, закрыв дело наглухо. Артем попал в 70-ю отдельную гвардейскую мотострелковую бригаду, дислоцированную под Кандагаром — в самую «жару», в самый настоящий ад афганской войны.
И попал он не просто в обычную пехоту, а во 2-ю роту спецназа (или, как официально шифровали в документах, «десантно-штурмовой батальон»), чьей основной задачей была непрерывная, смертоносная охота за душманскими караванами, шедшими из Пакистана через раскалённую пустыню Регистан и густую, коварную зелёнку реки Аргандаб.
Первые три месяца Афган казался Артему сюрреалистическим сном. Кошмаром.
Вместо ростовской акации — въедливая, забивающая ноздри и зубы афганская пыль «пудра», которая не вымывалась из пор неделями. Вместо звуков струнного квартета — постоянный, низкий гул вертолетных движков ГТД-350 на аэродроме, гулкие выходы 122-миллиметровых гаубиц Д-30 и треск афганского радио, где из динамиков ревел сухой арабский мотив.
Первый бой Тёма запомнил навсегда. Их группу высадили с «вертушек» на сухом плато под Кишани. Должны были перехватить караван с оружием. Вход в ущелье. Тишина такая, что слышно, как кровь стучит в висках — прямо как перед выходом на сцену на конкурсе имени Рахманинова. Хорошее сравнение.
А потом в воздухе словно порвалась натянутая струна.
Джиннн-н! Хрясь!
Пуля пролетела в сантиметре от уха. И тут же зелёный склон расцвел вспышками. Душманский ДШК загремел так тяжело и ритмично, словно безумный ударник в плохом рок-н-ролльном бэнде молотил дуплетами по басовому барабану.
— Лежать, бля!! — заорал старшина роты, сержант Ковалёв, валя Тёму лицом в раскалённые камни.
Тёма лежал, уткнувшись носом в сухой верблюжий навоз, и с ужасом понимал: его АКС-74 весит тонну, пальцы, которыми он еще полгода назад выводил пассажи Шопена, одеревенели от страха, а во рту горчит сухой металлический вкус.
Но именно боксёрская закалка и танцевальная координация спасли его. Когда первый шок прошел, в нем включился тот самый спортивный механизм. Тело помнило, как нужно группироваться, как мгновенно переносить вес с ноги на ногу, как оценивать дистанцию.
Уже через полгода службы от изнеженного ростовского парня не осталось и следа. Тёма высох, загорел до цвета морёного дуба, плечи раздались, взгляд стал внимательным и цепким. Но душой он не зачерствел.
Он остался тем же Тёмой — веселым, компанейским, непотопляемым.
В роте его быстро полюбили. Во-первых, Воронов знал миллион анекдотов. В тесной «броне» БМП-2 или на дневном полевом полёте, в раскаленной палатке, когда духи обстреливают с высоток и настроение у всех парней на нуле, Тёма умел так сымитировать голос какого-нибудь районного секретарюшки или передать ростовский базарный говор, что весь взвод умывался слезами от хохота.
— Слышь, Воронов, — хохотал лейтенант Семёнов, вытирая слезы. — Травани ещё про армян и чукчу!
— Пожалуйста, товарищ лейтенант! Приходит, значит, чукча в ростовский универмаг…
А во-вторых, у Тёмы была гитара. Старая, с треснувшей декой, спасённая из какого-то сгоревшего дуканчика под Гиришки. Артём перетянул на ней струны — поставил вместо порванных стальных купленные на местном базаре китайские нейлонки, подклеил, настроил по слуху и…
Вечерами у модуля, когда спадала дневная 45-градусная жара, вокруг Воронова собиралась половина роты. Петь громко он не мог — голоса не хватало, но он пел тихо, с той самой мягкой, душевной хрипотцой, идеально подбирая аккорды. Он играл им «Машину времени», «Зоопарк», песню про «Фантом», перелагал на гитару джазовые стандарты и переложенные на русский лад афганские армейские песни.
К началу 1988 года гвардии сержант Артём Воронов уже был заместителем командира взвода. Старший сержант. Уважаемый в бригаде обстрелянный «дед». На его счету было полтора десятка боевых выходов, на выгоревшей от солнца панаме — тёмный след от козырька, на груди — медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды за то, что летом 87-го под Лшкаргахом вытащил из-под огня раненого пулемётчика.
Отец присылал ему в письмах ноты и свежие новости из училища, мать умоляла беречь себя, а бабушка Елизавета Павловна в каждом письме строго спрашивала: «Артём, ты не забываешь ставить пальцы? Береги руки, внучок».
Тёма смотрел на свои мозолистые, сбитые о железо автомата и камни пальцы с кривой ухмылкой. Какое там фортепиано… Но гитару из рук не выпускал.
В Афганистане у него появился настоящий, лучший друг — Лёха «Казань» Гарифуллин. Высокий, молчаливый татарин из-под Казани, тихий деревенский парень с золотыми руками и огромным добрым сердцем. Лёха служил механиком-водителем на Тёминой БМП с бортовым номером «214». Они были абсолютно разными: образованный ростовский мажор-музыкант и простой сельский механизатор. Но на войне именно такие противоположности срастаются намертво.
Лёха спасал Тёму, когда тот в первые месяцы подхватил гепатит — выхаживал его в медсанбате, таскал ему протёртые компоты. Тёма учил Лёху грамотно писать письма его девушке Гуле в Казань и травил для него персональные анекдоты перед сном.
— Ты, Тёма, после войны ко мне в Казань приезжай, — говорил Лёха, пыхтя папиросой над разобранным дизелем УТД-20. — У нас на Волге места — ух! Рыбалка, баня! Я тебя с мамой познакомлю. Она перемячи такие печёт — пальчики оближешь.
— Приеду, Лёшка. Обязательно приеду, — улыбался Воронов, подкручивая колки на гитаре. — А потом ты ко мне в Ростов. На Садовую. Я тебя в филармонию сгоняю, на хор к маме. Послушаешь, как сорок человек «Вдоль по Питерской» врезают!
Май 1988 года.
В воздухе висело особое, почти электрическое напряжение. Согласно Женевским соглашениям, Советский