Звезда за облаками - Artyr Gor
В хасукчип они вернулись как раз к общему ужину — около восьми вечера.
Со Ын еле затащила гитару на свой третий этаж, поставила кофр в угол и спустилась в столовую. Бабушка Ким, увидав распаренную, мокрую и бледную девчонку, только всплеснула руками:
— Горе ты моё! Где ж ты так упахалась-то?! На, сию минуту выпей бульона!
Со Ын молча, почти механически съела пиалу горячего риса с овощами, поблагодарила бабушку и, едва волоча ноги, поднялась обратно к себе.
Ей повезло: на их третьем этаже мансарды соседка-студентка снова где-то задерживалась, и маленькая душевая комната была полностью свободна.
Со Ын набрала в маленькую пластиковую ванночку-таз тёплой воды, сбросила промокшую от пота одежду и с неописуемым блаженством стала смывать с себя дневную и вечернюю усталость. Вода приятно охлаждала распаренное тело, смывала соль и напряжение с гудящих мышц. Потом простернула всю одежду с мылом.
Приведя себя в порядок, она надела чистую, широкую хлопковую пижаму, вытерла волосы полотенцем и буквально рухнула на кровать. Сила полностью покинула её.
Комната погрузилась в мягкий, глубокий полумрак. За окном шелестела листва тополя, да изредка проезжал далёкий одинокий мотороллер доставки, оглашая тишину ночного Хондэ тонким жужжанием мотора. Прохладный ветерок через щель в раме слегка колыхал крашеный край льняной шторы, принося с собой запахи остывающего асфальта, озона и ночных цветов.
Со Ын лежала на спине, вытянувшись вдоль узкой кровати. Её руки — тяжёлые, налитые свинцовой усталостью — покоились на покрывале. Подушечки пальцев рук до сих пор пульсировали ровной, глухой болью от жёстких гитарных струн и медиатора, а связки ощущались так, словно по ним прошлись наждачной бумагой. Но в груди вместо привычной тревоги разливалось непередаваемое, чистое чувство выполненного долга.
— Артём… — едва слышно шепнула она в темноту, не открывая глаз. — Ты здесь?
«Я всегда здесь, Со Ын, — отозвался он. Голос Артёма зазвучал прямо в её разуме — невероятно мягкий, бархатистый, наполненный такой глубокой, почти братской нежностью и теплотой, что у девушки защипало в носу. — Накопилась усталость? Ты выложилась даже не на сто — на все двести процентов».
— Я никогда в жизни так не уставала… У меня ноги до сих пор подрагивают. И спина… Болит. Футболка была хоть выжимай. Скажи, мы правда не зря всё это сделали?
Артём тихо, добродушно усмехнулся:
«Не зря?! Со Ын, милая моя, ты даже не представляешь, ЧТО ты сегодня совершила. А ну-ка, приподнимись на локте. Давай-ка сделаем то, зачем мы вообще сегодня выходили на эту жаркую аллею. Доставай наш чехол».
Со Ын с трудом превозмогла лень, свесила ноги с кровати и опустилась на колени перед кофром, стоявшим у шкафа. Она расстегнула липучку кармана, куда наспех запихала скомканную бумажную и металлическую массу, и выгребла всё это прямо на чистую простыню.
В полумраке комнаты перед ней образовалась внушительная, пёстрая куча.
«Так, давай наводить порядок, — с азартом проговорил Артём. — Сначала рассортируем купюры по достоинству. Синие — это тысячи вон, зеленые — пять тысяч, красные — десятки. А монеты пока отложи в сторону».
Со Ын принялась разглаживать пальцами мятые, пропитанные уличной пылью и её собственным потом бумажки. Её тонкие пальцы быстро раскладывали банкноты на аккуратные стопочки.
— Одно тысяча… две… три… пять… десять… — тихо шептала она, увлекаясь процессом.
Артём помогал ей вести подсчет, мгновенно фиксируя каждую купюру:
«Так, синих тысячников у нас ровно сорок три штуки — это сорок три тысячи. Теперь зелёные пятитысячные… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь! Семь штук — это тридцать пять тысяч! Уже семьдесят восемь тысяч вон, Со Ын!»
Девушка замерла, держа в руках сложенную вдвое красную банкноту.
— Артём… тут еще красная… Это же десять тысяч?
«Десять тысяч вон! Какой-то щедрый ценитель под конец бросил за "Пачку сигарет"! Складываем! Итого восемьдесят восемь тысяч бумагой! А теперь давай посчитаем тяжёлую артиллерию — монетки по пятьсот и сто вон».
Они перебрали горсть звонкого металла. Когда подсчёт был окончательно завершён, Артём вывел итоговую цифру:
«Девяносто три тысячи четыреста вон! За сорок пять минут работы, Со Ын! Ты понимаешь, что это за сумма для Сеула?!»
Со Ын ошеломленно уставилась на ровные стопочки денег, разложенные на её кровати. В её провинциальном городке за такие деньги взрослые люди пахали на фабриках по полторы — две недели! A она — хрупкая девчонка с гитарой — заработала их за час на пешеходной аллее Хондэ!
— Девяносто три тысячи… — прошептала она, и на её глазах выступили слёзы. — Артём… это же… нам хватит и на следующие аренды у бабушки Ким, и на нормальную еду, и струны новые купить и одежду с обувью… Мы не пропадем!
«Мы не просто не пропадем, Со Ын, — тихо и гордо ответил Артём, укутывая её сознание волной глубокого умиротворения. — Ты сегодня доказала самой себе, что твой талант, твой голос и твой труд стоят реальных денег. Ты больше не беспомощная сирота, затерянная в мегаполисе. Ты — уличный музыкант, который смог заставить сотенную толпу стоять как вкопанную и плакать под твою музыку».
Со Ын аккуратно сложила ровные стопочки купюр в потайной кармашек своего рюкзака, а монеты высыпала в жестяную баночку из-под чая, найденную в шкафу. Затем она снова рухнула на подушку и с глубоким вздохом уткнулась носом в мягкую ткань.
— Я так боялась, Артём… Когда мы пришли, а то место занято рокерами… У меня внутри всё сжалось. Я думала: ну всё, мы никого не соберём, нас никто не услышит.
«Это естественная реакция, Со Ын, — мягко отозвался Артём. — Страх перед публикой и неожиданными обстоятельствами — абсолютно нормальная вещь. Знаешь, мне это очень знакомо. У нас в семье ведь все были связаны с искусством».
Со Ын чуть повернула голову на подушке, с интересом прислушиваясь. Ей всегда безумно нравилось, когда Артём рассказывал о своей прошлой жизни, о своей семье и мире, из которого он пришел.
— Расскажи… Пожалуйста. Что-то новое о своей семье. Они много выступали?
«Еще как, — с тёплой ностальгической улыбкой в голосе проговорил Артём. — У меня династия. Дед играл на всём, отец окончил консерваторию по классу народных инструментов и всю жизнь