Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Зато само Ядро шло плохо. Утром у машины оно било редко, но ровно, своим ритмом. Сейчас ритм проседал, Ядро делало два удара подряд и замолкало, потом спохватывалось и снова делало два. Пауза после каждой пары выходила разной длины.

Я эту картину уже видел. Енот в зале у Ветшева, тот, что с катетером в шее, шёл так же, когда ему сняли вторую ступень раньше времени. Его Ядро сидело на подпитке так долго, что своего ритма почти не помнило, и без чужого задающего ритма начинало сбиваться.

У Шнурка выходило то же самое. Подпитку, на которой его держали хозяева, ему дали в последний раз перед тем, как отправить в вентиляцию, рассчитав ровно на дорогу. Она кончилась ещё ночью. Утром Ядро держалось на остатках и на страхе, а к полудню и то и другое вышло. Паразит больше не тянул из него, но и подпитка больше не толкала. Ядро, отвыкшее работать само, проседало.

Резко снимать подпитку было нельзя. Это я понял ещё на девятерых стариках и потом в зале переписывал Ветшеву график под каждого зверя. Сколько зверь сидел на подпитке, столько примерно ему и отвыкать, причём ступенями, каждый раз отнимая понемногу. Шнурка никак не отучали. Его просто бросили, когда он стал не нужен. От этого Ядро и падало.

Значит, ему надо было вернуть подпитку. Немного, ровно столько, чтобы Ядро вспомнило ритм и держало его само, и потом снимать ступенями, как остальных.

Дозы у меня были. Ветшев отдал их утром вместе со зверями второй ступени, по флакону на каждого, с запасом на двое суток. Флаконы стояли в холодильнике в процедурной, подписанные его почерком. Посчитать дозу на хорька по весу я мог сам, весил он около килограмма, это я понял, ещё когда держал его ночью. Сколько ступеней ему нужно и через сколько часов, я тоже мог расписать сам.

Не хватало одной цифры: сколько Шнурок сидел на подпитке. От неё зависело всё остальное. Если месяц, хватит трёх ступеней за трое суток. Если полгода, его Ядро забыло свой ритм почти совсем, и ступени надо было растягивать на неделю и больше, а первую дозу давать почти полную.

Эту цифру знал только Ветшев.

Я положил Шнурка обратно в клетку, закрыл дверцу и, не снимая перчаток, локтем вытащил телефон из кармана халата. Ветшев ответил после второго гудка.

— Да.

— Илья, это Покровский. Сколько Шнурок сидел на подпитке?

В трубке помолчали. Я слышал, как у Ветшева в зале пищит монитор, ровно, раз в секунду.

— Зачем вам?

— Он у меня проседает. Паразита почти нет, антидот работает. А Ядро без подпитки ритм не держит, частит и замолкает. Я хочу вернуть ему дозу и снимать ступенями. Мне нужно знать, сколько ступеней.

— Полгода, — сказал Ветшев. — Подпитку ему давали каждый раз перед выходом. Раз в неделю, потом чаще.

— А последний месяц?

— Последний месяц каждый день. Я его видел на отлове, — Ветшев помолчал. — Он уже тогда без неё не ходил.

Полгода. Последний месяц каждый день. Я быстро прикинул в голове, и цифра вышла неприятная.

— Тогда так, — сказал я. — Первая доза почти полная, три четверти от вашей обычной для зверя его веса. Через сутки ступень вниз, если держит. Потом через сутки ещё одна. Дальше по ритму, может, через двое. Всего выйдет недели две.

Ветшев молчал секунд пять. Монитор у него в зале пропищал раз пять.

— Я бы так же поставил, — сказал он. — Только вы быстрее посчитали. Я своим ступени вслепую подбирал, пока вы не пришли.

— Вы их подбирали без меня, — ответил я. — А мне вы сейчас дали цифру. Это половина работы.

— Работа ваша, доктор, — отрезал Ветшев. — Как енот?

— Это я у вас хотел спросить.

— Держит. Лиса тоже держит. Двое с катетерами ровно, — он помолчал. — Антидота нет.

— Я знаю. Я им занимаюсь.

— Занимайтесь, — сказал Ветшев и отключился.

Я сходил в процедурную за флаконом, развёл дозу и вернулся в изолятор. Шнурок лежал так же, на боку. Я взял его левой рукой под грудь, а правой медленно, подкожно ввёл дозу, в складку у загривка, глядя на часы. Хорь дёрнулся один раз, когда вошла игла, и затих.

Я держал ладонь у него на рёбрах и ждал. Первые две минуты ничего не менялось, Ядро так же делало два удара и замолкало. На третьей минуте пауза между парами стала короче. На пятой пары разошлись, удары пошли по одному, ровно. Нажим в них с каждым ударом становился легче. Ядро поймало ритм и держало его.

Лишний удар за всё это время не появился ни разу. Подпитка кормила Ядро, а паразиту, умиравшему под антидотом, она уже ничего дать не могла.

«…тепло… не тянет больше… рука держит… можно не бояться руку…»

Шнурок повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него из-под маски были тёмные и уже не такие пустые, как утром. Он не зашипел. Он ткнулся носом мне в запястье, туда, где ночью порвал рукав, и долго обнюхивал это место.

— Вот так, — сказал я ему. — Ничего. Сейчас поешь.

Я положил его в клетку и придвинул миску. Шнурок посмотрел на миску, потом на меня и, пошатываясь, подошёл к ней сам.

Пока он ел, я записал на листке время дозы, вес, ритм до и после, и время следующей ступени. На вечер, на девять, я поставил только проверку, без снижения, а снижать первый раз собирался завтра в полдень. Листок я прилепил скотчем к кафелю рядом с клеткой.

Вышло длинно, две недели. Зато у меня перед глазами был журнал Ветшева с его цифрами и его ошибками, и половину этой работы он сделал ещё до меня.

Я снял перчатки, вымыл руки на кухне в ординаторской, потому что в туалете теперь было нельзя, и пошёл к Петровичу.

Петрович сидел у микроскопа, застёгнутый в халат до самого горла, и что-то писал в тетрадь, не отрывая левого глаза от окуляра. Когда я вошёл, он не оборачиваясь, поднял палец. Я остановился у порога и подождал, пока он допишет строчку.

— Слушаю, Михаил Алексеевич, — сказал он и только тогда повернулся на табурете.

Я достал из нагрудного кармана халата пакетик для проб. В пакетике лежала пустая ампула, тёмного стекла, без маркировки, с обломанным