Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— А этого куда? — спросил Саня.

— Этого в изоляцию, — сказал я. — Отдельно от всех. Сутки, двое. Чтобы не дышал с ними одним воздухом и не пил из одной поилки.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша посмотрела на меня с опаской. Ответ она, похоже, знала и произносить его не хотела. — А куда в изоляцию? Изолятор же занят, там звери из отлова.

Изолятор у нас действительно был занят. Я перебрал в уме комнаты клиники. С каждой выходило одно и то же. В процедурной с утра шёл приём. Держать там зверя с паразитом в Ядре значило класть на тот же стол чужого кота через час. Аппаратную занимал эфирограф на триста килограммов. В подсобке стояли коробки Петровича с реагентами, которые нельзя держать на свету, в тепле и трясти. Я подозревал, что хорь в клетке подходит под все три запрета сразу.

— В ординаторскую? — предложила Ксюша.

— Там мы едим. И Смолина там листы замеров развесила.

— В послеоперационную?

— Там тоже звери из отлова, — напомнил я. — Им только хоря с паразитом не хватало.

— К Петровичу в лабораторию?

Я представил, что скажет Петрович, если я принесу ему в лабораторию клетку с хорьком, который ночью прошёл по вентиляции через полздания. Он ничего не скажет. Он посмотрит на меня поверх очков, и я сам унесу клетку обратно.

— Нет.

Мы стояли посреди приёмной втроём, с клеткой. Пуховик ходил за мной по пятам, и я, не глядя, отодвинул его ногой подальше от клетки. Барс обиделся и сел у стойки.

Я посмотрел на дверь в конце коридора. Дверь была узкая, с матовым стеклом наверху и со щеколдой изнутри. За ней был туалет. Единственный в клинике, кафельный от пола до потолка, с раковиной и с полом, который Любовь Степановна мыла с хлоркой два раза в день, потому что никому не доверяла. Окна там не было. Вход был один, и от стационара туалет был дальше всего.

Ксюша проследила за моим взглядом и побледнела.

— Нет, — сказала она. — Михаил Алексеевич, нет.

— Кафель, — сказал я. — Моется. Дверь одна. От стационара дальше всего. Клетку на пол, поилку рядом, свет есть.

— А мы?

— А мы двое суток потерпим.

Саня поставил клетку на пол и выпрямился. Лицо у него стало такое, будто ему только что отменили отпуск.

— Мих, — сказал он. — Мих, двое суток. Это же сорок восемь часов. Я в среднем, если по-честному, хожу…

— Не надо по-честному.

— … раз пять в день, — закончил Саня. — Это получается десять раз. Мих, куда мне десять раз?

— На заправку. Через дорогу.

Саня подумал, прикидывая расстояние до заправки, и, кажется, остался доволен, потому что лицо у него разгладилось.

— На заправке кофе есть, — сообщил он. — Из автомата. Я тогда заодно кофе буду брать. Всем. Десять раз.

Из ординаторской с ведром и шваброй вышла Любовь Степановна. Она услышала конец разговора, посмотрела на клетку на полу, на меня и на дверь в конце коридора, и всё поняла без объяснений.

— Сынок, — сказала она очень спокойно, — шо, туда?

— Туда, Любовь Степановна. На двое суток.

— Та вы шо, — она поставила ведро. — Та я ж там только помыла.

— Вот и хорошо. Чистое.

Любовь Степановна посмотрела на Шнурка. Хорь посмотрел на неё из угла клетки. Они смотрели друг на друга довольно долго, и я не взялся бы сказать, кто из двоих первым признал поражение.

— Ото ж, — вздохнула она. — Ладно. Только поилку я ему свою дам, синюю, шоб с общими не путали. И шоб никто туда не ходил. Ни по-маленькому, ни никак.

Она ушла в ординаторскую и вернулась с листом бумаги и маркером. Писала она долго, старательно, высунув кончик языка, а потом прилепила лист скотчем на матовое стекло двери. Буквы были крупные, с нажимом: «изолятор. Не входить. Совсем».

— «Совсем» зачем? — спросил я.

— А то Саня зайдёт, — объяснила Любовь Степановна. — Скажет, он же только на минуточку.

Саня открыл рот, собираясь возразить, и закрыл его.

Ксюша тем временем принесла пелёнку, расстелила её на кафеле у стены, подальше от унитаза, и поставила клетку на пелёнку. Синюю поилку Любови Степановны она налила из отдельной бутылки и подвесила изнутри на прутья. Миску поставила рядом, тоже отдельную, из запасных, с полоской пластыря на боку. На пластыре она написала маркером «Шнурок».

Шнурок посмотрел на миску и забился в угол клетки, за поилку, так, что было видно только маску и кончик хвоста.

— Он стесняется, — шепнула Ксюша.

— Он соображает, куда его привезли, — сказал я. — И кто тут главный.

Главной, судя по табличке, была Любовь Степановна. Она закрыла дверь изолятора, проверила, что дверь плотно закрыта, и встала перед дверью, сложив руки на животе.

— Двое суток, — повторила она. — Сынок, двое суток клиника без туалета. Клиенты придут, а мы им шо скажем? Шо у нас тут хорь сидит в унитазе?

— Скажем, на ремонте.

— Та за двое суток мы этого не переживём, — убеждённо сказала Любовь Степановна и пошла с ведром мыть приёмную, потому что больше мыть ей было нечего.

Я вышел на крыльцо. Кувалда лежал в минивэне, в проходе, положив морду на лапы. Возле него стояла полная до краев миска, и Саня, присев на порожек, гладил пса по загривку и рассказывал ему про заправку.

До полудня я принимал. Пришла хозяйка с котом, у которого слезился один глаз, потом мужчина с попугаем: тот перестал разговаривать и, по словам хозяина, обиделся. Кот был простой, попугай оказался ещё проще: он не обиделся, у него болело горло, и говорить ему было больно. Хозяин попугая спросил, где у нас туалет. Любовь Степановна из-за стойки посмотрела на него так, что он извинился и ушёл, совсем забыв про туалет.

Между котом и попугаем я дважды заглядывал в изолятор. Шнурок сидел в углу клетки и на меня не реагировал. Воду из синей поилки он выпил наполовину, к миске не подошёл.

В третий раз я пришёл без двадцати двенадцать и сразу увидел, что он лежит по-другому. Хорь вытянулся на боку вдоль прутьев, и бока у него ходили часто и мелко. Когда я открыл дверь, он поднял голову и не стал прятаться за поилку. Сил прятаться у него, похоже, не было.

Я надел перчатки, присел на корточки у клетки и открыл дверцу. Шнурок зашипел, но шипение вышло слабое, без злости, по обязанности. Я взял его под грудь, как ночью, и положил ладонь на рёбра.

Лишнего удара почти