Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Я посмотрел на минивэн. Саня всё ещё тянул Кувалду за ошейник, а Кувалда лежал, упираясь. Олеся стояла на крыльце рядом с Пуховиком и смотрела на меня. Она, кажется, по моему лицу поняла, кто звонит, хотя я не сказал ни слова.

Гольдман на том конце ждал ответа. Я слышал, как он дышит, ровно и с удовольствием, и как у него где-то позвякивает ложка в чашке.

— Хорошо, что вы позвонили, Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам тоже есть пара вопросов.

— Вопросы! — обрадовался Гольдман так, будто я пообещал ему подарок. — Голубчик, да сколько угодно. Я вам на любой отвечу, вы же знаете, у меня от вас секретов нет, ну, почти нет, скажем так, а те, что есть, все невинные. Так что вы хотели спросить?

Я открыл рот, и название фонда уже было у меня на языке. Два слова, «Вторая жизнь». Я бы их сказал, а Гольдман на том конце сделал бы паузу или не сделал, засмеялся бы или переспросил. По этой паузе я и должен был понять, знал он, куда идут его деньги, или не знал.

Только паузу по телефону я бы не прочитал. Гольдман двадцать лет продаёт грифонов людям с деньгами и умеет держать голос ровным, даже когда покупатель второй месяц тянет с оплатой. Голос у Гольдмана был бодрый и довольный, таким он остался бы при любом ответе. Мне нужно было видеть его лицо и то, куда он посмотрит, когда услышит название.

— Давид Маркович, это не телефонный разговор, — сказал я. — Привозите грифона сегодня. К четырём сможете?

— К четырём, — повторил Гольдман с удовольствием. — Смогу, конечно, смогу, я под вас любое расписание подвину. Значит, к четырём, с грифоном, а вы мне справочку, и поговорим. Вот видите, как у нас с вами всё легко получается. Я всегда говорил, что с вами легко, вы не находите?

— Нахожу, — согласился я. — До четырёх.

— До четырёх, голубчик, до четырёх.

Он отключился первым. Я опустил телефон и посмотрел на экран. Сообщение Смолиной так и висело открытым, «Екатерина Андреевна,» и запятая.

Олеся спустилась ко мне со ступенек. Пуховик остался у двери, но повернул к нам голову и смотрел, как мы стоим. С шерсти на крыльцо у него сыпался иней, и на мокрой от росы ступени вокруг него насыпалось белое кольцо.

— Это Гольдман, — сказала Олеся.

— Гольдман. Вернулся.

— И ты ему чего-то хотел сказать, — она смотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. — Миш, я же видела. Ты вдохнул, как перед прыжком, и передумал.

— Хотел спросить.

— О чём?

Я подумал, сколько из этого можно сказать ей сейчас, на крыльце, после бессонной ночи, при Сане, который тянул Кувалду из минивэна и слышал каждое слово. Выходило, что почти ничего. Про дело по фонду я обещал рассказать ей, когда оно закончится. Оно не закончилось: сегодня ночью по этому делу к Ветшеву в зал через вентиляцию спустился хорь.

— Про одну его покупку, — сказал я. — По-моему неудачную. Я хочу видеть, как он будет отвечать. По телефону он мне что угодно скажет, и я поверю, потому что голос у него хороший. А в лицо человеку врать труднее. Особенно когда он не ждал вопроса.

— Ты его ловишь, — поняла Олеся.

— Я его смотрю. Как пациента. Пациент тоже по телефону всегда говорит, что у него ничего не болит.

Олеся помолчала, глядя на меня снизу вверх. Потом она протянула руку и поправила мне воротник куртки, который, оказывается, весь путь от промзоны стоял с одной стороны торчком.

— Расскажешь потом?

— Когда закончится, — пообещал я. — Как договаривались.

— Ты то же самое говорил на днях, — Олеся вздохнула, но спорить не стала. — Ладно. Иди. У тебя там хорь в клетке, а у Сани собака в машине прописалась.

Саня тем временем сдался. Он стоял у открытой двери минивэна, уперев руки в бока, и разговаривал с Кувалдой уже как со взрослым упрямцем.

— Мих, он не выйдет, — сообщил он. — Я ему колбасу показал. Он колбасу хочет, я вижу. Но не выходит. Он её отсюда хочет.

— Пусть лежит, — сказал я. — Дверь не закрывай, а то задохнётся. Выноси клетки.

— А он?

— А он пусть сторожит машину. За миллион сто ему будет чем заняться.

— Сторожит он, — Саня заглянул в салон и тут же отпрянул. — Мих, он так сторожит, что я сам туда лезть боюсь. Я ему колбасу протянул, а он на неё губу поднял, я такого ещё не видел, чтобы собака на колбасу губу поднимала.

На крыльце Пуховик громко чихнул, с его усов на ступени слетело облачко снежинок. Я поднялся к нему, открыл дверь клиники, барс первым ушёл внутрь, к теплу.

Ксюша встретила нас в приёмной, в халате поверх свитера и с кружкой в руке. Кружку она поставила на стойку, едва увидела Саню с первой клеткой, и половину чая выплеснула себе на рукав.

— Ой, миленькие! — выпалила она, не глядя на рукав. — Это сколько ж их? Это все из зала? Михаил Алексеевич, а Илья где? А енот? А лисичка старенькая?

— Енот и лиса остались, — сказал я. — И двое с катетерами. Их везти нельзя. Это все, кто на второй ступени. Ставь в стационар, к старикам, по журналу. У меня в телефоне список, кличка и ступень на каждого.

— А места? — Ксюша оглянулась на дверь стационара. — Михаил Алексеевич, там же сейчас ни одной полки свободной. Я вчера туда последнюю переноску еле втиснула.

— Значит, будем ставить в два ряда.

Мы ставили в два ряда. Саня носил клетки из минивэна, я принимал их в дверях и сверял с телефоном. Ксюша распределяла их по стационару, двигая чужие переноски сантиметр за сантиметром, чтобы никто не оказался носом к носу с соседом. Старики на карантине провожали каждую новую клетку глазами. Один из них, крупный пёс с поседевшей мордой, тяжело вздохнул и отвернулся к стенке.

Через двадцать минут стационар был заставлен так, что пройти к дальней стене можно было только боком, держа над головой поднос с лекарствами. Клеток без места оставалась одна, та, что Саня принёс последней и держал подальше от себя на вытянутых руках.

Шнурок сидел в ней, забившись в угол, и смотрел на нас тёмными глазами из-под маски. Он больше не вырывался,