Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Беру, — сказал я и достал телефон. — Диктуйте номер.

Я перевёл миллион сто одним платежом. Продавец дважды сверился с телефоном и только после этого протянул ключи.

— Документы в бардачке, — добавил он. — Все, полный комплект. Переоформим, когда скажете, я до пятницы тут. Доктор, вы только его не гоняйте. Он хороший. Он у меня ни разу не подвёл.

Я взял ключи. Они были тёплые от его руки.

* * *

Саня сам снял задние сиденья, за две минуты, как обещал продавец, и сложил их у стены склада. Сенклер посмотрел на них и велел одному из своих отвезти их потом в клинику.

Грузили мы вчетвером. Ветшев подавал клетки из зала по одной и про каждого зверя говорил мне два слова: кличку, если она была, и ступень. Я записывал в телефон, а Саня с Олесей ставили клетки в салон, вплотную, одну на другую. Крепили их ремнём от сумки и куском верёвки, найденным в багажнике минивэна. Клетка Шнурка встала последней, отдельно, у самой двери, подальше от остальных. Ветшев сам принёс её и сам поставил.

— Его в изоляцию, — сказал он. — Сутки, двое. Поилку отдельную. Из общих мисок не пить.

— Знаю, — усмехнулся я. — У меня одна такая мышь уже сидела.

— Мышь не кусалась.

— Мышь докладывала, — напомнил я. — По форме.

Ветшев хмыкнул. Это был его первый за утро звук, похожий на смех.

Ветшев остался у двери зала с журналом под мышкой и ссутулился. Сенклер стоял рядом, держа термос, а у ворот к внедорожнику подъехала вторая машина, тёмная. Из неё вышли двое, которых я раньше не видел. Старший и младший пересели в неё и уехали, не попрощавшись.

— Илья, — сказал я. — Енот и лиса. Антидот.

— Я помню, — отмахнулся Ветшев. — Езжайте, доктор. Мне тут думать надо.

Сенклер кивнул мне, и я сел в машину.

Пуховик забрался в салон сам и лёг в проходе между клетками и передними сиденьями, положив морду мне на ботинок. Кувалда устроился рядом с ним и сразу привалился к барсу боком, как ночью в седане. Олеся села вперёд, рядом с Саней. Я сел позади неё, на единственное оставшееся сиденье второго ряда, и Саня тронулся.

Минивэн шёл мягко. Саня вёл его осторожно, объезжая каждую выбоину, и каждые две минуты поглядывал в зеркало на клетки.

— Мих, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты слышишь, как идёт? Слышишь? Это ж танк. Это ж корабль. Мих, мы на нём куда хочешь. В Броды. На трассу. К бабке с котом за город.

— Слышу, — буркнул я. — На дорогу смотри. И Толяну машину не забудь вернуть.

— Смотрю, смотрю.

Я достал телефон и открыл переписку со Смолиной. Последнее сообщение от неё было позавчерашнее, про замеры, ровное и короткое, с точкой в конце. Я набрал: «Екатерина Андреевна, доброе утро. Мне нужно уехать на неделю. Не могли бы вы». Дальше я не знал, что писать. Я стёр всё и написал заново: «Екатерина Андреевна, у меня к вам просьба. Я хочу уйти в отпуск». Это было ещё хуже. Смолина прочитает «хочу» и спросит, почему я ей об этом сообщаю.

Я стёр и это.

Олеся обернулась с переднего сиденья и посмотрела мне в телефон.

— Ты пишешь Смолиной.

— Пробую.

— Третий раз пробуешь, — хмыкнула она. — Я в стекле вижу.

— Я не знаю, как это сформулировать, чтобы она не решила, что я заболел.

— Напиши, что заболел, — сказала Олеся. — Она поверит. Она тебя видела.

Я снова набрал: «Екатерина Андреевна, могу я попросить вас остаться за старшую на время моего отпуска? Подробности при встрече». Я посмотрел на это и подумал, что «могу я попросить» Смолина воспримет как вопрос, на который можно ответить «нет», и ответит. Я убрал «могу я попросить» и написал «прошу вас». Потом подумал, что «прошу вас» звучит как приказ, а приказывать Смолиной я пока не пробовал.

Так я и доехал до клиники с открытым сообщением, в котором было написано «Екатерина Андреевна,» и запятая.

Саня поставил минивэн у крыльца, задом к двери. Он заглушил мотор и, не снимая рук с руля, посмотрел на меня в зеркало сияющими глазами.

— Мих. Мы приехали. На своей.

— На своей, — согласился я. — Выгружай.

Саня вылез, обошёл машину и открыл боковую дверь. Пуховик вышел сам, потянулся на крыльце и сел у двери клиники, ожидая, пока ему откроют. Кувалда не вышел.

— Кувалда, — позвал Саня. — Выходи. Приехали.

Кувалда лежал в проходе между клетками, положив голову на лапы, и смотрел на Саню снизу вверх. Он не рычал и не скалился, просто лежал.

— Кувалда, ну. Выходи, говорю. Это ж не насовсем. Это ж машина, она тут стоит.

Пёс не пошевелился. Саня взял его за ошейник и потянул. Кувалда упёрся всеми четырьмя лапами в коврик и сделался в два раза тяжелее.

— Мих, он не выходит!

— Я вижу.

— Он не хочет! Мих, ему тут понравилось!

— Ему тут понравилось, — повторила Олеся, выходя из машины. — Сань, это ты его так научил. Ты всю дорогу говорил, что это корабль.

Я вылез следом. Утро было холодное, и на ступенях крыльца ещё лежала роса. Я посмотрел на окна клиники. В приёмной горел свет, значит, Ксюша уже пришла.

Телефон завибрировал у меня в руке. Сообщение для Смолиной было открыто на экране, и я по привычке подумал, что это она ответила на то, чего я так и не отправил. Но на экране было другое имя.

Звонил Гольдман.

Я смотрел на это имя секунды три. Гольдман улетел, связи с ним не было. Он просил его не беспокоить и не сказал, когда вернётся. Мы договорились ему не звонить и ждать, пока его спросит Сенклер. Сенклер, насколько я знал, ещё не спросил.

Я нажал зелёную кнопку.

— Михаил Алексеевич, голубчик, доброе утро! — голос у Гольдмана был бодрый и очень довольный. — Я вас не разбудил? Нет? Я так и знал, вы же у нас ранняя пташка, я всегда это говорил. Я, скажем так, вернулся. Вчера вечером, поздно, не хотел вас тревожить на ночь глядя. А сегодня с утра думаю: кому я первым делом позвоню? И, считайте, сразу вас и набрал. Вы не находите, что это о чём-то говорит?

— Здравствуйте, Давид Маркович.

— У меня к вам маленькая просьба, совсем крошечная, — продолжал Гольдман, не дожидаясь, пока я скажу что-нибудь ещё. — Мне нужна справка о здоровье на одного моего грифона. Обычная справка, ваша, с печатью клиники, вы такие делаете. Покупатель, видите ли, человек дотошный, хочет бумагу от независимого врача, моему