Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Никакого забора, — сказал я ему вслух. — Лежи.

Я мог держать его руками сколько угодно, хоть до утра, но паразита руками не убьёшь. Его убивал антидот, которого у меня не было.

— Олесь, — окликнул я. — Журнал. Открой на последних страницах, где Ветшев пишет про свои запасы. Там должен быть список. Ищи слово «ампула».

Олеся положила телефон на стол фонарём вверх и зашуршала страницами. Я считал удары под ладонью, дошёл до сорока пяти, поймал провал и считал дальше.

— Тут таблица, — Олеся провела пальцем по странице. — Флаконы, шприцы, катетеры… Миш, тут в самом низу, отдельно, карандашом. «одна амп. — нижний ящик, под коробкой с перчатками. На всякий случай». И дата.

Для Юрки Ветшев прислал одну ампулу и сказал, что держал её в зале на всякий случай. Выходило, что на всякий случай у него была ещё одна, и про эту он не сказал никому.

— Сань, стол Ветшева, нижний ящик. Там коробка с перчатками, под ней ампула. Тёмное стекло, без надписи. И шприц на два, они на полке над раковиной.

Саня отпустил Кувалду, велев ему сидеть, и через полминуты стоял рядом со мной с ампулой в одной руке и шприцем в другой. Ампула была такая же, как те двадцать, тёмная, без маркировки.

— Набери. Отломи носик через марлю, вот так, и набери всю. Олесь, держи ему лапу. Вот здесь, двумя пальцами выше локтя, и прижми. Не бойся, он сейчас кусаться не будет.

Олеся держала лапу. Я выбрил ему полоску над веной одноразовым станком из ящика и медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, не отпуская второй ладони от его груди. На последнем делении Ядро у хоря один раз сильно толкнулось и замерло. Я ждал. Прошла секунда, потом вторая, и оно ударило снова, слабо и неровно, но само. Лишнего удара в нём пока оставалось столько же. Ветшев говорил, паразит дохнет за сутки.

Хорь перестал вырываться. Он лежал у меня под ладонью на крыше лисьей клетки, вытянувшись, с закрытыми глазами, и дышал часто, но ровно.

— Пустая клетка, — распорядился я. — Сань, в конце левого ряда, нижняя. Подстели что-нибудь.

Саня принёс полотенце из шкафа и постелил. Я переложил хоря в клетку и закрыл дверцу. Хорь не открыл глаз, только подобрал под себя хвост.

Пуховик у двери лёг обратно на куртку и положил морду на лапы.

«…всё… он теперь тихий… не ходит…»

Олеся опустила руки. Я посмотрел на неё. Она держала в одной руке ручку, и смотрела на клетку с хорём.

— Миш, — тихо проговорила она. — Он же тебе чуть руку не прокусил.

— Рукав, — поправил я. — Рукав прокусил.

— Покажи.

— Олесь…

— Миш, покажи руку. Я вижу, что ты на неё не смотришь, значит, боишься смотреть.

Я протянул ей руку. Она взяла её за запястье, повернула к лампе над столом и отогнула пальцем края рукава. Ткань на запястье разошлась на ладонь в длину, края были мокрые. Кожа под ними была целая.

— Целая, — выдохнула Олеся и руку не отпустила. — Сейчас целая. Ты его к себе подпускал с открытой ладонью, я видела.

— Я со всеми так начинаю.

— Я знаю, как ты начинаешь. Теперь я ещё знаю, чем это кончается, — она отпустила запястье и подобрала с пола ручку, которую уронила. — Дай мне минуту, у меня рука не держит.

* * *

К шести утра енот держал сам. Лишний удар у него никуда не делся, у лисы тоже. Но Ядра у обоих шли ровнее, чем ночью. Линия на мониторе больше не проваливалась. Я снял руки с енота в последний раз в половине шестого и с тех пор только смотрел. Олеся исписала в журнале две страницы своим круглым почерком, с завитками на «д», а потом уснула на табурете, привалившись плечом к стене и не выпуская ручки.

Хорь спал в клетке на полотенце, свернувшись в кольцо. Я подходил к нему каждые полчаса. Ядро у него било само, редко, но без чужого ритма. Лишний удар в нём слабел.

Саня вернулся со двора в начале седьмого с таким лицом, что я сразу понял: что-то нашёл.

— Мих, — сказал он шёпотом, покосившись на спящую Олесю. — Иди глянь. Тебе понравится.

Мы вышли во двор. Уже светало, небо над гаражами было серое. Внедорожник стоял у ворот, где стоял ночью, двигатель работал, и стёкла изнутри запотели. Саня подвёл меня к водительской двери и показал пальцем.

За рулём, откинув сиденье, спал младший, в больших чёрных наушниках, и я даже через стекло слышал из них что-то с барабанами. Рядом, на пассажирском, спал старший, скрестив руки на груди и приоткрыв рот. Куртку он подложил себе под голову.

— Он обход закончил, — зашептал Саня. — С той стороны, через склад, обошёл. Пришёл погреться, ну и всё. А телефон у него вон, на торпеде. На беззвучном.

— Откуда ты знаешь, что он через склад обошёл?

— У него ботинки в побелке, Мих. На складе стены в побелке, я ночью видел, когда автомат включал. Там дверь открыта была.

Я посмотрел на ботинки старшего. Они действительно были в побелке до шнурков.

— Будить будем? — спросил Саня.

— Пусть Сенклер будит.

Сенклер приехал без двадцати восемь. Из его машины, вставшей за внедорожником, вышли двое: сам Сенклер, в пальто и с термосом в руке, и Ветшев, небритый и серый лицом, был в том же свитере, в каком я оставил его вчера утром. Очки у него висели на груди на резинке.

Сенклер подошёл к внедорожнику, постучал костяшкой в стекло и, не дожидаясь, пока внутри проснутся, повернулся ко мне.

— Рассказывай.

Я рассказал коротко, по порядку: звонок, звери, лишний удар, поилки, свет на щитке, хорь. Сенклер слушал, глядя на меня поверх термоса, и только один раз перебил.

— Мои спали?

— Ваши обошли здание, — сказал я. — Потом спали.

Сенклер обернулся к внедорожнику. Старший уже проснулся и сидел прямо, не сводя с Сенклера глаз через запотевшее стекло. Сенклер ничего ему не сказал и снова повернулся ко мне.

— Потом, — сказал он. — Дальше.

Ветшев за всё это время не сказал ни слова. Когда я договорил про хоря, он повернулся и пошёл в зал. Мы пошли за ним.

В зале он первым делом подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Коробка с перчатками лежала сверху, сдвинутая набок. Под ней было пусто. Ветшев посмотрел в ящик, потом на меня.

— Нашли, значит, — протянул он.

— Нашёл. По вашему журналу. Вы её там записали.

— Записал, — Ветшев задвинул ящик. — Держал на всякий случай. Вам не