Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Олесь, вон там на полке толстая тетрадь, в клеёнке, — сказал я, не оборачиваясь. — Дай мне. И ручку, она там же, в стакане.

Олеся подала мне журнал. Ручку она оставила в руке и стояла у стола, глядя на енота.

— Миш, он живой?

— Живой. Он старый, Олесь, и ему сейчас хуже, чем вчера, но он дышит и Ядро отвечает. Встань сюда, к столу, с этой стороны, чтобы я тебя видел. Я буду говорить, ты будешь писать.

Я открыл журнал на последней странице, где утром оставлял свои записи. Ветшев после меня вписал две строки: в два часа дня поменял еноту флакон, в половине третьего прошёл ряды, всё ровно. Записи шли его мелким убористым почерком, и после половины третьего их не было.

Я положил ладони еноту под рёбра, туда, где отдаётся Ядро, и стал держать его ровно, без спешки, под каждый сигнал монитора. Ядро отвечало, но сбивалось, будто кто-то толкал его изнутри не в такт.

— Сань, — позвал я. — Флакон. На полке слева, где помечено «Е», три штуки стоят. Сними один, принеси сюда. Не встряхивай.

Саня принёс флакон, держа его перед собой обеими руками. Я показал ему, как перекрыть зажим и снять пустой, и он поменял флакон сам, медленно и с высунутым языком, а я всё это время держал Ядро.

Через четыре минуты линия поднялась. Я ослабил нажим, и она опять пошла вниз, хотя не так глубоко, как до этого.

— Олесь, пиши, — велел я. — Время, потом «енот, флакон, рукой четыре минуты, держит плохо». Как я говорю, так и пиши.

— Два сорок восемь, — сказала Олеся, и я услышал, как она пишет. — Енот, флакон, рукой четыре минуты. Держит плохо.

Я прошёл по рядам. Лиса со сдвинутой ступенью лежала у задней стенки и часто дышала. Когда я положил руку на её клетку, она даже не подняла головы. Я открыл дверцу и нащупал Ядро. Оно частило, и частило не так, как вечером, когда ей просто не хватало дозы. Двое с катетерами шли ровнее, но тоже с запинкой. Остальные, на второй ступени, были беспокойные, и только.

Я вернулся к столу и открыл в журнале страницу с рядами. Дозы стояли правильные. Утром их расписал я, а вечером Ветшев подтвердил каждую своей рукой: еноту вчерашняя, двоим с катетерами вчерашняя, лисе ступень сдвинута на сутки. Я пересчитал два раза, сверяя с флаконами на полке. Всё сходилось.

— Дозы верные, — сказал я вслух. — Ни одной ошибки.

— Это хорошо или плохо? — спросила Олеся.

— Это значит, что дело не в дозах, — я постучал пальцем по странице с рядами. — Если бы я ошибся в дозе, сорвался бы один, кому её не хватило, и сорвался бы ровно по часам, я это вчера видел. А тут двое, и у обоих ритм рвётся через раз. От дозы так не бывает. Пиши: дело не в дозах.

Олеся подумала и это тоже записала. Я заглянул ей через плечо. Внизу страницы её почерком, круглым и крупным, рядом с убористыми строками Ветшева стояло: «2:55. Дозы верные. Дело не в дозах». Почерк у неё был школьный, с завитком на «д». Ветшеву бы не понравилось.

Пуховика я оставил у входа. Я положил куртку на пол у самой двери, подальше от клеток, и он лёг на неё, как я велел, мордой к залу. Мне не хотелось, чтобы он подходил к чужим зверям ближе, чем на десять метров. В прошлый раз, когда он лежал рядом с больными стариками, чужой ритм за одну ночь перешёл к нему.

Кувалда держался рядом с Саней и медленно обнюхивал пол у клеток, метр за метром, иногда останавливаясь и фыркая.

Кстати, им с пуховиком я предварительно дал одно средство, которое держал дома. Выглядит как вкусняшка. Паштет. Животные едят, она создает барьер на слизистых, и на несколько часов они под защитой от заражения. Не идеальная защита, конечно, но думаю если питомцы не будут лизать стариков, то сработает.

Я снова встал к еноту и положил руки на рёбра. Линия опять поползла вниз.

Пуховик зарычал.

Он рычал низко и долго, на одной ноте, и такого звука я от него ни разу не слышал. Олеся подняла голову от журнала, а Саня перестал гладить Кувалду и выпрямился.

Барс лежал на куртке, вытянув передние лапы, и смотрел вверх. Я проследил за его взглядом. Под самым потолком, над рядом клеток у правой стены, темнела пыльная квадратная решётка вентиляции, сантиметров сорок в ширину.

«…там… наверху… кто-то есть… ходит… не наш… ходит туда-сюда…»

Я не стал отрывать руки от енота. Я только поднял голову и посмотрел на решётку.

Решётка была на месте. Пыль на ней лежала ровным слоем, и снизу, от стола, я не мог разглядеть, трогали её или нет. За решёткой было темно.

— Сань, — сказал я, не поднимая голоса. — Там наверху кто-то есть. Пуховик слышит. Не лезь пока, просто смотри туда.

— Крыса? — шёпотом спросил Саня.

— Из-за крысы он бы так не рычал. Он на крыс внимания не обращает.

Я снова опустил глаза на енота, и только тут признал то, что почувствовал руками ещё минут десять назад.

У енота между ударами Ядра стучал ещё один, слабый и с опозданием. Утром его не было. Вчера я держал это Ядро руками и знал каждый его удар. Ядро тогда сбивалось, потому что забыло свой ритм, и сбивалось ровно, предсказуемо, на каждом третьем. Сейчас оно сбивалось там, куда влезал этот лишний удар.

Я убрал одну руку с енота и, не отпуская вторую, подтянул к себе лисью клетку за край. Лиса не сопротивлялась. Я положил ладонь ей под рёбра и подождал.

У неё был тот же лишний удар, слабый и с опозданием.

Этот удар я знал. Я ловил его руками у Найды, когда она гасла у меня в стационаре, и слышал через Сопряжение у Пуховика, пока антидот его не вытравил. Его гнал паразит, тот самый, которого к нам в отлов принёс Юрка. Юрка пил из поилок стариков неделю, оставляя в каждой немного своей слюны. Старики начали гаснуть один за другим, с одинаковым чужим ритмом.

Я посмотрел на поилки. У енота поилка стояла на краю стола, у лисы была прикручена снаружи к дверце, носиком внутрь. Обе были мокрые снаружи, по краю. Лиса изнутри до этого края не доставала, из её поилки пили сверху, снаружи клетки. На краю лисьей поилки прилипли