Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Их заражают, — выдохнул я. — Прямо здесь, сегодня ночью.

— Кто? — спросила Олеся.

Я поднял голову и снова посмотрел на решётку.

Олеся проследила мой взгляд и, ничего больше не спросив, записала в журнал время. Рука у неё на цифре дрогнула, и цифру она написала второй раз, поверх.

Я достал телефон и набрал старшего охранника. Он ушёл обходить здание минут двадцать назад и обещал позвонить, а звонка так и не было. Сенклер прислал мне его номер ещё позавчера, и я сохранил его под словом «ворота». Гудки шли долго, потом соединение сбросилось.

Я набрал ещё раз, и во второй раз было то же самое.

— Не отвечает, — я опустил телефон.

— Может, он там, ну… — Саня покрутил рукой в воздухе. — В туалет пошёл?

— На двадцать минут?

— Мих, ну ты мою бабушку не видел. Она там на сорок уходит. С кроссвордом.

Я хотел ответить, но не успел. За дверью в коридоре погас свет.

Я заметил это по полоске под дверью: она была жёлтая, а стала тёмной. В зале свет продолжал гореть, мониторы пищали. А в коридоре стало темно. Дверь туда у нас была приоткрыта.

Звери в клетках разом затихли.

— Это щиток, — сообразил Саня. — Мих, там в коридоре щиток, я видел, когда мы заходили. Автомат выбило. Или кто-то выбил.

— Иди посмотри, — кивнул я. — С Кувалдой. Свет себе включи на телефоне и иди медленно. Ничего не трогай, если там кто-то есть. Просто включи автомат и возвращайся.

— Понял.

Саня достал телефон, включил фонарик и пошёл к двери. Кувалда двинулся за ним сам, без команды, низко опустив голову, и встал у Саниной ноги, плечом к колену. Олеся тоже включила фонарик на телефоне, но никуда не пошла, а направила луч мне на руки и на енота. Свет в зале и так горел, но я ей ничего не сказал. Ей нужно было что-то держать.

На куртке у двери Пуховик встал на все четыре лапы. Он больше не рычал и смотрел вверх, на решётку. Шерсть у него на загривке поднялась, и с неё на куртку сыпался мелкий иней.

«…он двигается… ближе… он над теми, с краю…»

Из коридора донёсся Санин голос:

— Мих! Тут автомат вниз! Я поднимаю!

Щёлкнуло. Полоска под дверью снова стала жёлтой.

— Мих, — Санин голос стал тише. — Тут на коробе, где провода идут, следы. Лапы маленькие. И шерсть.

Я поднял голову. Решётка вентиляции под потолком была уже не на месте. Она висела на одном винте, косо, и за ней было темно.

* * *

Он спустился по прутьям верхней клетки у правой стены, головой вниз, длинный и гибкий, остановился на крыше лисьей клетки и поднял голову.

Это был хорь, рыжевато-бурый, с тёмной маской вокруг глаз. Он был такой тощий, что рёбра у него под шерстью были видны даже отсюда. Он стоял на крыше клетки, вытянув шею, и смотрел вниз, на поилку, прикрученную к дверце. Лиса под ним вжалась в задний угол.

Нас он видел, но смотрел только на поилку.

В дверь влетел Кувалда.

Он рванул от Саниной ноги без звука, одним броском. Половину зала он прошёл за два прыжка. Я успел только развернуться и встать у него на дороге. Кувалда врезался мне в бедро всей грудью, меня качнуло к столу.

— Стоять! — рявкнул я и поймал его обеими руками за ошейник. — Кувалда, стоять. Нельзя.

Пёс рвался вперёд, хрипя в ошейнике, и под ладонями у меня ходили его плечи. Я держал. Если бы он сейчас дотянулся до хоря, он разнёс бы заодно лисью клетку, а лиса и так еле держалась.

— Сань, забери его!

Саня подлетел сзади, обхватил Кувалду поперёк груди и повис на нём всем весом.

— Кувалда, свои, свои, это свои, — затараторил он псу в ухо. — Это не тебе, это доктору, доктор сам, понял? Сидеть. Сидеть, я сказал!

Кувалда сел, не сводя глаз с хоря, и мелко дрожал.

Я отпустил ошейник и шагнул к лисьей клетке. Теперь я стоял между хорём и остальными клетками правого ряда, и до хоря было на вытянутую руку.

Хорь перевёл взгляд с поилки на меня. Глаза у него были чёрные и блестящие, без белков. Он прижал уши.

Я медленно поднял руку ладонью вверх. Со зверем, который боится, я всегда начинаю так: открытая ладонь, без резких движений, на уровне его морды. Я потянулся к нему через эмпатию, мягко, как к любому новому пациенту.

«…надо… надо… успеть… успеть до того… иначе… отпусти… надо…»

Больше в нём ничего не было, одно «надо», и под этим «надо» было столько страха, что у меня самого свело живот.

Хорь бросился.

Он прыгнул с крыши клетки мне на руку, целясь в запястье. Я увидел, как раскрылась пасть с мелкими острыми зубами. Я отдёрнул руку. Зубы щёлкнули у самой кожи и захватили только край рукава. Ткань с треском разошлась, хорь повис на рукаве, и я, перехватив его второй рукой за загривок, снял с себя и прижал к крыше клетки.

Он забился. Для зверя такого размера он бился очень сильно, выгибаясь всем телом, царапая жесть задними лапами. Я держал его за загривок одной рукой, а вторую положил ему на грудь, под рёбра.

Тогда я услышал его Ядро.

Оно у него было маленькое. Сидело глубоко, как у Юрки. И неслось в чужом ритме, в том ровном общем ритме, какой даёт подпитка. Шло оно на последнем запасе. Между ударами, через раз, проскакивал лишний удар, куда сильнее, чем у енота. Паразит в нём сидел давно и сидел плотно. Подпитку ему, похоже, дали в последний раз перед тем, как отправить сюда. Рассчитали её ровно на дорогу. Ядро сейчас держалось на ней и на страхе. Запас кончался у меня под ладонью.

Зверь, которого я держал, умирал и при этом продолжал делать своё дело.

— Олесь, свет сюда. На руки.

Луч фонарика лёг мне на пальцы. Я перестал держать хоря и начал держать его Ядро. Ровно, без спешки, мелкими толчками, в ритме, какой нужен Ядру этого размера. С енотом полчаса назад было то же самое, только енот был старый и тяжёлый, а этот лёгкий и бился. Ядро отвечало через раз, потом на каждый толчок. Вдруг хорь обмяк, и Ядро у него под ладонью запнулось.

«…не надо… отпусти… всё равно…