Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Это антидот, — сказал я. — Точнее, то, что от него осталось. Ночью я ввёл его хорьку из вентиляции, тому самому, что сидит теперь у нас в туалете. Это последняя ампула. Ветшев держал её в нижнем ящике на всякий случай. Больше у него нет, и взять негде.

Петрович взял пакетик двумя пальцами, поднёс к лампе и долго рассматривал ампулу через плёнку, поворачивая её то одним боком, то другим.

— Те двадцать, что по графику, тоже от него были? — спросил он.

— От него. Все ушли на стариков.

— Я так и подумал, — Петрович кивнул на стену, где у него висела копия графика доз, которую он, оказывается, переписал себе ещё тогда, из ординаторской. — По ампуле на зверя, целиком. Я ещё тогда хотел спросить, что в ней, а вы были заняты.

— Теперь не занят, — сказал я. — У Ветшева в зале остались енот и лиса, оба заражены этой ночью. И двое с катетерами, тоже с запинкой. Паразит в них свежий, пока слабый. Через сутки-двое он сядет плотно, как в хорьке. Мне нужен состав, Петрович. Хоть какой-то. Чтобы понять, что это, и где взять ещё.

Петрович положил пакетик перед собой на стол, на чистую салфетку, и посмотрел на ампулу поверх очков.

— Осадок на стенках есть, — сказал он. — Немного. На дне капля, она подсохла, но не вся. Этого хватит на первый прогон. На второй, может, и не хватит.

— Сколько нужно времени?

— Сутки.

— Петрович, у енота нет суток.

— У енота есть сутки, — спокойно возразил Петрович. — Вы сами сказали: паразит свежий, слабый. Сутки енот проживёт. А если я сделаю за двенадцать часов и ошибусь, у енота ничего не будет, потому что второго прогона у меня не будет. Сутки.

Спорить с ним было бесполезно, и, что хуже, он был прав. Я кивнул.

— Сутки. Что вам нужно?

— Чтобы мне не мешали, — сказал Петрович. — Не заходили. Не звонили. Не спрашивали каждые два часа, как дела. Шестакова ко мне совсем не пускать. Он тут всё трогает.

— Он не трогает. Он смотрит.

— Он смотрит руками, — возразил Петрович.

Он встал с табурета, обошёл меня и открыл дверь лаборатории. Сделал он это вежливо, придержав дверь рукой.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Идите.

— Я ещё хотел спросить про…

— Завтра спросите, — Петрович выставил меня в коридор лёгким движением ладони, не дотрагиваясь. — Если найду что-то раньше, позову сам.

Дверь закрылась. Я постоял в коридоре, глядя на неё. Изнутри щёлкнул замок, которым, насколько я знал, Петрович до сих пор не пользовался ни разу.

Из ординаторской выглянула Ксюша, увидела меня у закрытой двери лаборатории и всё поняла по моему лицу.

— Выгнал? — шёпотом спросила она.

— Выгнал. На сутки.

— Ой, — Ксюша прижала ладонь ко рту. — Михаил Алексеевич, а обедать? Там же Любовь Степановна котлет принесла, а Петрович всегда у себя ест.

— Сегодня он ест без котлет, — сказал я. — Котлеты его отвлекают.

Ксюша вздохнула, посмотрела на дверь лаборатории и пошла в ординаторскую раскладывать котлеты на одну тарелку меньше.

Смолина пришла в два, на дневную половину, хотя по графику у неё стоял вечер. Она повесила куртку на свой крючок в ординаторской, надела халат, застегнула его и только после этого посмотрела на меня. Я сидел за столом над тарелкой с котлетой, которую Любовь Степановна поставила передо мной полчаса назад и пообещала не убирать, пока я её не съем.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — Ксюша мне написала, что ночью был хорь из вентиляции, утром в стационар привезли зверей из зала, а туалет теперь изолятор. Я решила, что вечером будет поздно.

— Хорь в изоляторе тоже из зала, — уточнил я. — Он у нас самый важный.

— Тем более, — Смолина взяла со стены лист замеров, пробежала его глазами и повесила обратно. — Что нужно делать?

Сообщение для неё так и висело у меня в телефоне, «Екатерина Андреевна,» и запятая. Я подумал, что глупо отправлять его Смолиной, когда она стоит в двух метрах от меня и ждёт ответа.

— Екатерина Андреевна, пойдёмте в процедурную, — сказал я и встал из-за стола. — Там у меня до четырёх свободно.

Любовь Степановна, мывшая в углу кружки, посмотрела на мою недоеденную котлету с упрёком.

— Сынок, а котлета?

— Я вернусь, Любовь Степановна.

— Ото ж, вернётся он, — проворчала она мне в спину. — Она ж холодная будет.

В процедурной я закрыл дверь и прислонился к столу. Смолина осталась стоять у шкафа с инструментами, сложив руки, и молча ждала.

— Я хочу попросить вас остаться за старшую, — сказал я. — На время моего отпуска.

Смолина не изменилась в лице, только чуть приподняла брови.

— Вы уходите в отпуск?

— Собираюсь.

— Надолго?

— На неделю. Может, на две. Олеся говорит, на две.

— Олеся права, — ровно сказала Смолина, без улыбки. — Вам сегодня чуть не прокусили руку. Ксюша мне и это написала. Рукав вы, я вижу, уже сменили.

Рукав я действительно сменил. Порванную куртку я утром затолкал в шкаф и надел под халат старую толстовку, но про руку Ксюша, оказывается, рассказала и без рукава. Саня, видимо, всё разболтал.

— Екатерина Андреевна, вы согласны?

— Согласна, — сказала она. — С одним условием.

— Каким?

— В отпуск вы уйдёте, когда енот и лиса у Ветшева получат антидот, — Смолина смотрела мне прямо в лицо. — Не раньше. Я знаю, что такое уйти, когда у тебя на руках пациент, которого ты не довёл. Вы будете звонить мне каждые два часа и спрашивать про енота, которого я ни разу не видела. Я буду отвечать, что не знаю. Вы будете нервничать, я буду нервничать, и вы сорвётесь с отпуска на третий день. Мне это не нужно. Закройте хвост, а потом уходите. Я подержу клинику сколько надо.

— Я могу не звонить, — сказал я.

— Можете, — отрезала Смолина. — Первые сутки. Потом позвоните узнать, как Ксюша, и в конце разговора спросите про енота.

Она была права. Мне это не понравилось, но к делу это не относилось.

— Антидот сейчас у Петровича, — сказал я. — Точнее, пустая ампула из-под него. Он обещал за сутки разобрать состав.

— Значит, через сутки мы будем знать, через сколько вы уйдёте, — заключила Смолина. — Это уже срок, от него и будем считать.

— Вы мне сейчас график составляете?

— Я вам сейчас ставлю условие, — она чуть пожала плечами. — График составлю потом.