Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

В дверь процедурной постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, просунулась голова Ксюши.

— Михаил Алексеевич! — шёпотом выпалила она, хотя шептать было незачем. — Там Гольдман! С грифоном! Он раньше приехал, полчетвёртого же только! Он говорит, что подождёт, но он уже стоит в приёмной, и грифон стоит, и Любовь Степановна стоит, и все стоят!

Я посмотрел на часы. Было двадцать пять минут четвёртого.

— Зови, — сказал я. — Сюда.

Смолина отошла от шкафа, собираясь выйти, и я поднял руку.

— Екатерина Андреевна, останьтесь. Будете ассистировать.

— Это осмотр на справку, — заметила Смолина. — Там нечего ассистировать.

— Останьтесь, — повторил я.

Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не спросила и вернулась к шкафу.

Гольдман вошёл первым, в длинном сером пальто нараспашку, с шарфом, перекинутым через плечо, и очень довольный. За ним на коротком поводке, переступая лапами по кафелю, вошёл грифон. Грифон был молодой, годовалый, ростом мне по пояс. Серебристое перо темнело полосой вдоль хребта, крылья он держал аккуратно сложенными. Войдя в процедурную, он сразу посмотрел на лампу над столом, а потом на браслет у меня на запястье.

— Михаил Алексеевич, голубчик! — Гольдман раскинул руки, потом взял мою ладонь в обе свои и потряс. — Я раньше, простите, я знаю, что раньше, но я подумал, что лучше подождать у вас, чем стоять в пробке у себя, вы не находите? Екатерина Андреевна, моё почтение. А это Ласточка. Ласточка, поздоровайся.

Ласточка не поздоровалась. Она шагнула ко мне, вытянула шею и аккуратно, кончиком клюва, попробовала браслет на вкус.

— Ласточка, — укоризненно сказал Гольдман. — Это не едят.

— Пусть, — сказал я. — Он невкусный. Давайте её на стол.

Ласточка на стол не пошла. Она обошла стол кругом, заглянула под него и сложив лапы, легла рядом на кафель. Решать, где осматривать, мне не дали, и я опустился рядом с ней на корточки. Смолина, не дожидаясь просьбы, подала мне перчатки.

— Она у меня везде так, голубчик, — разводя руками, отозвался Гольдман. — На стол не идёт, зато на пол ложится где угодно, хоть у нотариуса. Я вам говорил, что она с характером? Я, кажется, говорил. Вы на неё не обижайтесь, она так знакомится.

Я начал с головы. Глаза были ясные, без выделений, зрачки ровно реагировали на свет. Ноздри были сухие и чистые. Перо на шее лежало плотно и блестело. Я провёл рукой по крыльям, по каждому сочленению, и Ласточка терпела, только косилась одним глазом на мои руки и шевелила хвостом.

Потом я положил ладонь ей на грудь, туда, где у грифонов сидит Ядро, и послушал.

Ядро шло ровно и сильно, своим ритмом, без единого лишнего удара. Я слушал его целую минуту, дольше, чем было нужно, потому что после ночи у Ветшева мне везде мерещился этот лишний удар, но его не было. Это было здоровое молодое Ядро, которое никогда не сидело ни на какой подпитке.

«…руки тёплые… пахнет зверями… много зверей… интересно… блестит…»

Последнее относилось к браслету.

Нашлась одна мелочь. Кромка клюва у Ласточки отросла и загнулась вниз на пару миллиметров дальше, чем надо, и на нижней половине уже начала слоиться.

— Клюв надо подточить, — сказал я, выпрямляясь. — Немного, вот здесь, по кромке. Она у вас на мягкой еде живёт, о кости не точит. Давайте ей что-нибудь твёрдое, кости, рога. Иначе через месяц начнёт слоиться глубже, и будет больно есть.

— Подточим, — немедленно согласился Гольдман. — Сегодня же, голубчик, сегодня же. Это я её, скажем так, разбаловал, она у меня с рук ест, какие там кости. Это всё?

— Это всё. Грифон здоров.

— Прекрасно! — Гольдман хлопнул в ладоши так, что Ласточка подняла голову. — Ну вот, я же говорил, что Ласточка у нас красавица и умница, я её с яйца знаю. Тогда, собственно, справочку. Обычную, с печатью, я покупателю так и скажу: смотрел Покровский, а Покровский на кривое не подписывается, это все знают.

Я снял перчатки и бросил их в лоток. Смолина стояла у шкафа и смотрела на меня.

— Справку я не дам, Давид Маркович, — сказал я.

Гольдман ещё секунду улыбался по инерции. Потом улыбка у него стала просто вежливой.

— Не понял вас, — мягко произнёс он. — Ласточка здорова. Вы сами только что сказали.

— Здорова, — подтвердил я. — Справку я не дам.

— Почему?

Я смотрел ему в лицо. Ради этой секунды я и тянул весь день: он стоял передо мной и не знал, что я скажу.

— Потому что вы вкладывали деньги во «Вторую жизнь», — сказал я.

Я говорил это как факт. Фактом это не было. Это было слово Сенклера, который узнал эмблему фонда и назвал, чьи там деньги. Больше у меня не было ни одной бумаги. Если Гольдман сейчас рассмеётся и скажет, что впервые слышит, мне нечем будет его опровергнуть.

Гольдман не рассмеялся.

Он замер, сложив руки на животе, и смотрел на меня. Лицо у него осталось неподвижным и вежливым, ровно таким, каким было секунду назад. Только пальцами правой руки он медленно отпустил пуговицу пальто и снова сжал её так, что она едва не оторвалась.

— Откуда вы… — начал он и остановился.

Он не стал договаривать. Гольдман никогда не говорил, откуда он сам что-то знает, и, похоже, только что понял, что спрашивать об этом у других тоже не стоит.

— Это благотворительный фонд, — сказал он вместо этого. — Помощь животным из отловов. При чём тут Ласточка?

— А что вы знаете про этот фонд, Давид Маркович?

Гольдман посмотрел на Смолину, потом снова на меня. Ласточка у его ног подняла голову и с интересом посмотрела на хозяина.

Смолина отошла от шкафа.

— Михаил Алексеевич, я буду в ординаторской, — сказала она. — Если понадоблюсь.

Она вышла и плотно, до шелчка прикрыла за собой дверь.

Гольдман посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.

— Деликатная женщина, — произнёс он. — Я всегда говорил, что вы умеете подбирать людей. Так вот, голубчик. Фонд. Я действительно, скажем так, принимал в нём некоторое участие. Помощь невостребованным животным из отловов. Их ведь усыпляют, вы знаете, сотнями, каждый год. А фонд их забирает. Даёт, как это у них написано, второй шанс. Я не вижу, почему из-за этого мне нельзя выписать справку на здорового грифона. Вы не находите, что это немного…

— Они их не лечат, Давид Маркович.

Он замолчал на полуслове.

— Фонд забирает из отловов стариков, — сказал я. — Не молодых, которых на сайте фотографируют, а старых, с сильным Ядром. Отбирает их по браслету, по уровню. Везёт в зал на окраине и сажает на подпитку,