Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский
Гольдман молчал.
— Я не мог по-другому, Давид Маркович, — сказал я. — Их надо было вытаскивать в ту же ночь, когда я их нашёл, и держать там, где я сам могу их слушать каждые три часа. Это здесь. Тесно, да. Зато живые.
Седой пёс в клетке у стены, мимо которой мы шли обратно, поднялся на передние лапы, вытянул морду к прутьям и обнюхал полу гольдмановского пальто. Гольдман остановился. Он посмотрел на пса, потом медленно, не торопясь, снял перчатку и тыльной стороной ладони протянул руку к прутьям, как протягивают её незнакомой собаке. Пёс понюхал руку, вздохнул и лизнул ему пальцы через решётку.
«…пахнет большой птицей… хороший… не забирает…»
Гольдман постоял так ещё немного, не убирая руки.
— Если не я, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Если я не знал, Михаил Алексеевич. Тогда кто?
Я думал об этом с того момента, как он сел на табурет в процедурной. Деньги давал Гольдман, отчёты ему показывал управляющий. Зверей по браслету отбирал кто-то, кто умел читать уровень, а Шнурка по отловам отправлял кто-то, знавший, чей он, и умевший заставить его работать. Выходило, что за фондом стоял кто-то, кто брал деньги Гольдмана и прятал за его именем всё остальное.
— Не знаю, — сказал я. — Ваш управляющий, который показывал отчёты. Или кто-то над ним, кто их писал. Вы вкладывали через управляющего. Вы знаете, кто его вам посоветовал?
Гольдман медленно обратно надел перчатку.
— Знаю, — сказал он.
— И кто?
— Голубчик, — Гольдман повернулся ко мне, и голос у него стал прежний, гладкий, с вводными, только глаза поверх маски остались такими же сухими. — Я, скажем так, задам пару вопросов. Одному человеку. Может быть, двум. А потом расскажу вам, что услышал. Договорились?
Он не сказал, кому. Он никогда не говорил, откуда что знает, и сейчас тоже не собирался. Но в этот раз я видел, что ему это нужно сильнее, чем мне.
— Договорились, — сказал я.
Мы вышли из стационара. Гольдман снял маску и бахилы, аккуратно сложил их и отдал Ксюше, которая ждала у двери.
Ласточка спала под столом в процедурной, положив голову Смолиной на ботинок. Смолина стояла, держа в руках планшет, и, кажется, не шевелилась все двадцать минут, чтобы не разбудить грифона.
Я сел за стол, достал бланк справки и написал её от руки, как пишу всегда. Вид, кличка, возраст, клеймо питомника. Осмотр, Ядро, заключение: здорова. Рекомендация: подточить кромку клюва. Дата, подпись. Смолина, не говоря ни слова, подвинула мне печать.
Я поставил печать и протянул справку Гольдману.
Он взял её, прочитал до конца, сложил вдвое и убрал во внутренний карман пальто.
— Вы же сказали, что не дадите, — заметил он.
— Я сказал, что не дам человеку, который вкладывал деньги во «Вторую жизнь», — ответил я. — Вы вкладывали, но не знали. А Ласточка здорова, Давид Маркович, и подписываю я Ласточку.
Гольдман посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Ласточку, которая проснулась и зевнула, показав розовый язык.
— Ласточка, — сказал он. — Пойдём. Нам надо подточить клюв.
Он ушёл, не попрощавшись со мной, только кивнув у двери. Смолина проводила его взглядом до самого крыльца, а потом посмотрела на меня.
— Вы ему поверили, — сказала она.
— Поверил.
— Я тоже, — сказала Смолина и вернулась в ординаторскую, к листам замеров.
К вечеру в клинике все выдохлись. Последнего клиента Любовь Степановна проводила в семь, объяснив ему на крыльце, что туалет на ремонте, а через дорогу заправка, где, говорят, хороший кофе. Про кофе ей рассказал Саня, который за день сходил на заправку раз шесть и каждый раз приносил по стаканчику каждому, кто попадался ему в коридоре. Под конец дня на подоконнике в ординаторской стояла батарея пустых стаканчиков. Смолина, проходя мимо, всякий раз молча их пересчитывала.
В девять я зашёл в изолятор. Шнурок не спал. Он сидел у миски, которую вылизал до блеска, и, увидев меня, по привычке прижал уши, но от миски не отошёл. Я взял его под грудь и послушал. Ядро держало ритм ровно, с запасом. Лишнего удара я не нашел в нем ни одного за целую минуту. Паразит, похоже, кончился. Подпитка ещё держалась, так что снимать первую ступень я, как и собирался, не стал. Я записал на листке у клетки время, ритм и «без изменений, завтра в 12:00 первая ступень» и положил Шнурка обратно.
«…рука… опять рука… ладно… пусть…»
Он свернулся в клубок у поилки и закрыл глаза. За весь день это был первый раз, когда он заснул при мне.
Дверь лаборатории всё ещё была закрыта. Под ней горела полоска света, изнутри доносилось ровное гудение центрифуги. Я постоял у двери, подняв руку, чтобы постучать, вспомнил, что обещал не мешать, и опустил её.
Саня сидел на крыльце. Кувалда лежал в минивэне, как пролежал весь день, в проходе, положив морду на порожек. Миска стояла у его носа, нетронутая с обеда.
— Мих, он не ест, — не оборачиваясь сообщил Саня. — В машине не ест. Колбасу из руки взял, а из миски не ест. Он, по-моему, считает, что это не его миска.
— Так переставь миску, — сказал я.
— Куда?
— На крыльцо. Рядом с собой.
Саня посмотрел на меня, потом на миску, взял её и поставил на ступеньку крыльца, у себя под боком. Потом он сел обратно и стал ждать, глядя на Кувалду.
Кувалда поднял голову. Он посмотрел на миску, потом на Саню. Потом он встал в проходе и, потянувшись так, что задел боками стенки минивэна, вышел на асфальт. Дойдя до крыльца, он сунул морду в миску и стал есть с чавканьем, упираясь передними лапами в ступеньку.
— Мих! — Саня смотрел на пса с восторгом. — Мих, ты гений! Как ты понял?
— Он тебя ждал, — сказал я. — Ты весь день бегал на заправку, а он не знал, вернёшься ты или нет. Машина у него теперь как будка. Будка стоит, значит, хозяин вернётся.
Саня задумался и положил руку Кувалде на загривок. Пёс не перестал есть.
— Значит, завтра я с ним на заправку, — решил Саня. — Вдвоём. Ему тоже, может, кофе надо.
— Кофе собакам нельзя.
— А посмотреть?
*