Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Домой я приехал в одиннадцатом часу. Олеся ещё не спала. Она сидела на кухне с ногами на табурете и читала что-то в телефоне, а на плите стояла кастрюля, накрытая полотенцем.

— Гречка с мясом, — сказала она, не поднимая головы. — Я знала, что ты не ел.

— Я ел котлету. Половину.

— Значит, не ел.

Я снял полотенце, положил себе полную тарелку гречки и сел напротив. Гречка была горячая, с луком и с мясом, которое Олеся тушила, кажется, весь вечер, потому что оно разваливалось на волокна от прикосновения вилки. Первую ложку я съел молча и только тогда понял, насколько голоден.

Олеся смотрела, как я ем, положив подбородок на колено.

— Ну? — спросила она, дождавшись, пока я съем половину.

— Смолина согласна, — сказал я. — Остаться за старшую.

— Я же говорила, — Олеся улыбнулась. — А ты три сообщения стирал.

— Она с условием.

— Каким?

— В отпуск я уйду, когда енот и лиса у Ветшева получат антидот. Не раньше. Она сказала, что не хочет, чтобы я звонил ей каждые два часа про енота, которого она не видела.

Олеся подумала и кивнула.

— Правильно сказала. Ты бы звонил.

— Я бы звонил, — признал я. — Раз в три часа.

— Каждые два. И ещё бы ночью звонил Ветшеву, — она отодвинула от меня хлебницу, потому что я потянулся за третьим куском.

— Ветшеву я бы не звонил. Он сам звонит, когда ему надо.

— Миш.

— Ладно, — сдался я. — Звонил бы.

— А антидот когда? — спросила она.

— Петрович сказал, сутки. Это до завтрашнего вечера. Потом ещё надо понять, из чего его сделать, и сделать. Неделя, может. Может, меньше.

— Значит, через неделю, — Олеся отложила телефон. — Миш, а куда?

Я посмотрел на неё поверх тарелки. Об этом я вообще не думал. Отпуск у меня в голове был словом, которое повторяли Олеся и Смолина, и дальше этого слова я не заглядывал.

— Можно в Броды, — сказал я. — Там тихо, лес…

— Коповник, — подсказала Олеся.

— Коповник, — согласился я. — Его заодно посмотреть.

— Вот, — Олеся выпрямилась. — Вот поэтому не в Броды. Ты там будешь не в отпуске, Миш. Ты будешь Коповника слушать с утра до вечера и считать, сколько у него на коре мха. А Матвей будет тебе звонить про следы. И Пуховик обидится, что мы опять без него.

— Пуховика можно взять.

— Пуховика можно, — согласилась Олеся. — Броды нельзя.

— Тогда куда?

— Туда, где нет зверей, — сказала она. — Ни одного. Где нет Ветшева и туалета с хорьком. Я хочу неделю видеть, как ты спишь до девяти и ешь горячее три раза в день. Больше ничего.

— Неделю?

— Две, — твёрдо сказала Олеся. — Я тебе говорила, лучше две.

Я доел гречку, отставил тарелку и посмотрел на Олесю. Она сидела, обхватив колени, в моей старой футболке, которая была ей велика, и ждала, что я буду спорить.

Спорить мне не хотелось.

— Ладно, — сказал я. — Туда, где нет зверей. Найдёшь такое место, поедем.

— Найду, — пообещала Олеся. — Я уже ищу.

Она подняла телефон и показала мне экран. На экране было море с белым песком, и ни одного зверя на всей фотографии, если не считать чайки на заднем плане.

— Чайка, — заметил я.

— Чайка не считается, — сказала Олеся. — Чайку ты лечить не будешь.

Я подумал, что если у этой чайки будет перебито крыло, то буду, и промолчал.

* * *

Утром я пришёл в клинику в половине девятого. Любовь Степановна уже была за стойкой. Саня с Кувалдой успели сходить на заправку: на стойке стояли четыре стаканчика с кофе. Один из них, судя по надписи на крышке, предназначался мне. Кувалда лежал на крыльце у самой двери. В минивэн он больше не смотрел.

Я взял стаканчик и только успел снять крышку, когда дверь открылась.

Гольдман вошёл в приёмную без пальто, в костюме и с кожаной папкой под мышкой. Он был свежевыбрит и очень доволен, ровно так же, как вчера, когда входил с Ласточкой, пока я не сказал ему про фонд. Улыбку он не скрывал.

— Михаил Алексеевич, голубчик, доброе утро! — произнёс он. — Я вас не задержу, буквально на минуту, у вас ведь приём, я понимаю. Любовь Степановна, моё почтение. Я тут вам кое-что привёз.

Он положил папку на стойку, раскрыл её и вынул несколько листов, скреплённых в углу. Листы были на плотной бумаге, и на первом стояла печать нотариуса.

— Держите, — Гольдман протянул мне бумаги. — Это вам.

— Что это?

— Почитайте, голубчик, почитайте, — он сложил руки на животе. — Я вчера задал пару вопросов, как и обещал. Ответы будут не сразу, такие ответы быстро не дают. А пока я ждал ответов, у меня, скажем так, освободился вечер, и я решил одно маленькое дело, которое давно собирался решить. Над вами второй этаж пустовал. Вы знали? Пустовал, хозяина никто не видел, коммунальщики не знали, кому выставлять счета. Я этого хозяина нашёл. Это было, признаюсь, интересно. А найдя, выкупил.

Я опустил глаза на бумаги. Первый лист начинался со слова «Договор», дальше шёл адрес, а ниже фамилии сторон, и одна из них была моя.

Это была дарственная на второй этаж.

Я прочитал дарственную до конца, потом вернулся на первый лист и прочитал адрес ещё раз. Адрес был наш, Садовый проезд, двенадцать, только этаж стоял второй. В графе «одаряемый» стояли мои фамилия, имя и отчество, полностью, без единой ошибки, и паспортные данные, которые Гольдман где-то взял, хотя паспорта я ему ни разу не показывал. Внизу второго листа оставалось пустое место для моей подписи.

В стаканчике у меня остывал кофе, я так и не отпил ни глотка.

— Давид Маркович, — сказал я, сложив листы. — Давайте выйдем на крыльцо.

— С удовольствием, голубчик, — отозвался Гольдман. — Утро сегодня, скажем так, располагает.

На крыльце лежал Кувалда. Он поднял голову, посмотрел на Гольдмана и, решив, что костюм не пахнет ничем интересным, положил морду обратно на лапы. Гольдман аккуратно его обошёл и встал у перил, сложив руки на животе.

— Я это не подпишу, — сказал я. — Сейчас не подпишу.

— Почему, позвольте спросить?

— Потому что вчера я отказал вам в справке, потом всё-таки её написал, а сегодня утром вы привозите мне этаж. Любой, кто сложит эти три вещи подряд, решит, что я продал подпись. Я первый так решу.

Гольдман посмотрел на меня с интересом и чуть склонил голову набок.

— Голубчик, справка тут совершенно ни при чём, — произнёс он. — Справку вы мне дали, потому что Ласточка здорова, и я её завтра, если