Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский
— Думаю. У вас в бумаге мои паспортные данные, Давид Маркович, а паспорт я вам не показывал. Откуда они?
— Голубчик, — Гольдман чуть повёл плечом, — бумагу составлял не я, и откуда в ней что взялось, спрашивать надо у составителя. Считайте, что они нашлись. Вы ведь не про это хотели спросить, верно?
Я промолчал.
— Я вас не покупаю, — Гольдман помолчал и посмотрел мимо меня на дверь клиники. — Вы вчера показали мне стационар. Я, признаться, полночи потом не спал, что в моём возрасте, скажем так, дорогое удовольствие. Два года я получал письма про спасённых зверей. Хорошие письма, с фотографиями, на хорошей бумаге. А в это время этих зверей держали на подпитке и выкачивали из них лимфу. На мои деньги, Михаил Алексеевич. Я не знал, это правда, и вы мне поверили, за что я вам признателен. Но деньги мои. Значит, как ни крути, и моя вина тут есть.
Он говорил ровно, своей обычной длинной фразой, только «голубчик» из неё куда-то делся.
— Вас никто не винит, — сказал я.
— Меня никто, — согласился Гольдман. — Я сам себя виню, это, поверьте, гораздо неудобнее. И перед вами мне извиняться не за что, вы тут ни при чём. Извиняться мне надо перед ними, а они, как вы понимаете, извинений не принимают. Им тесно. Вы сами сказали, что боксов у вас нет. Вот я и подумал: раз я не могу вернуть им эти два года, я могу хотя бы дать им место. Это им, голубчик. Вы просто единственный, на кого можно оформить бумагу, звери ведь расписаться не могут.
Я посмотрел на листы у себя в руке. Насчёт подписи он был прав.
Возразить мне было нечего. Я мог бы сказать, что так дела не делаются, что этаж стоит денег, которых у меня нет, что за этажом придут счета коммунальщиков, которые раньше не знали, кому их выставлять, а теперь будут знать. Только всё это ничего не перевешивало. Клетки со стариками стояли в стационаре одна на другой в два ряда, и девятый, седой пёс, лизнувший вчера Гольдману руку, лежал в нижнем ряду у самого пола, где по ночам тянуло из-под двери.
— Я подпишу, — сказал я. — Только не сейчас. Дайте мне день.
— Хоть неделю, — легко согласился Гольдман. — Этаж никуда не убежит, а пыль там, скажем так, вековая. Её всё равно надо вывезти. Вы позволите, я этим займусь? У меня есть бригада, моет после ремонта. Хорошие люди, быстрые, и, что важнее, нелюбопытные.
— Сегодня?
— Если вы не возражаете, через час. Ждут моего звонка.
Я кивнул, вернулся в приёмную и положил дарственную в ящик стойки, под журнал записи. Ящик я задвинул до упора. Пока бумага лежала там неподписанной, второй этаж оставался этажом Гольдмана, и мне так было спокойнее.
В окно было видно, как Гольдман на крыльце достал телефон и, отвернувшись к улице, кому-то позвонил. Разговор занял полминуты. Потом он убрал телефон, посмотрел на Кувалду и, подумав, сел на верхнюю ступеньку рядом с ним, прямо в костюме.
* * *
Бригада приехала без пяти десять на белом микроавтобусе без надписей. Их было четверо, в одинаковых серых комбинезонах, с вёдрами, швабрами на длинных ручках и пылесосом размером с Кувалду. Старшая, крепкая женщина лет пятидесяти, кивнула Гольдману, ни о чём не спросила, взяла у него ключ и повела своих в подъезд. Через минуту над потолком приёмной что-то загрохотало.
Феликс к этому времени уже сидел в старом стационаре на верхней полке стеллажа. Туда же я отправил Паскаля с Нюшей, пока чужие люди ходили по подъезду. Дверь я прикрыл, повесив на ручку табличку «Карантин», которую Любовь Степановна держала под стойкой для таких случаев.
— Это возмутительно, — объявил Феликс, когда я заглянул проверить. — Над головой у революционного комитета орудует бригада наёмного труда, а комитет сидит взаперти, как контра в подвале. Я требую, чтобы мне хотя бы сообщали о ходе работ.
— Ход работ такой, — сказал я. — Они моют. Четверо, с вёдрами и пылесосом, старшая взяла у Гольдмана ключ и ни о чём не спросила. Уйдут, поднимемся, и ты осмотришь там всё сам, хоть с актом приёмки.
— Четверо, — повторил Феликс и прислушался к грохоту наверху. — По звуку не меньше роты. А акт я составлю, товарищ главврач, не сомневайтесь. В трёх экземплярах.
Паскаль висел вниз головой на ручке шкафа и смотрел в потолок не мигая, сразу обоими глазами.
— А там щели есть? — протянул он. — В полу, в стенах? Я ж туда пролезу, если что. Я куда угодно пролезу.
— Вот и проверишь, когда уйдут, — сказал я. — До этого ты никуда не лезешь.
Нюша сидела на нижней полке, подобрав копытца, и смотрела на меня снизу.
— Михаил Алексеевич, а там правда старики будут жить? — спросила она.
— Правда. Все девять и все, кто приехал из зала. Сегодня же и перенесём, как только эти уедут.
— Им там будет просторно?
— Им там будет просторнее, чем здесь, — сказал я. — Это уже немало.
Нюша подумала и кивнула.
— Тогда пусть моют лучше, — заключила она.
Мыли они до одиннадцати. За это время я принял пятерых, Ксюша успела разбить пустую пробирку и не разбить полную, Саня два раза сходил наверх посмотреть и оба раза вернулся с одними и теми же словами: «Мих, там такое, ты не поверишь».
Гольдман весь этот час провёл в приёмной, на стуле для посетителей, и разговаривал с Любовью Степановной о рынке на Сенной так подробно, что к концу этого часа она уже звала его по имени-отчеству и предложила ему чаю из своей кружки.
Без десяти одиннадцать старшая спустилась, вернула Гольдману ключ, сказала «готово» и увела бригаду. Белый микроавтобус уехал. Я выждал, пока он скроется за углом, и открыл старый стационар.
Вход на второй этаж был из подъезда, через дверь в конце площадки, которую я за всё время в клинике видел только запертой и не задумывался, что за ней. Теперь дверь стояла открытой, а за ней шла узкая лестница. Лестницу вымыли, и она пахла хлоркой так, что Ксюша на третьей ступеньке чихнула.
Наверху было пусто и светло. Раньше здесь был какой-то офис: длинный коридор, по обе стороны четыре комнаты, в конце ещё одна, большая, на три окна. В комнатах остались только старые вертикальные жалюзи