Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Табличка Любови Степановны на двери туалета висела всё так же, «изолятор. Не входить. Совсем», и кто-то, судя по почерку Сани, приписал под ней карандашом «кроме Миха». Я решил, что спорить с этим не буду.

Шнурок не спал. Он сидел в клетке у самой дверцы и, увидев меня, только переступил передними лапами. Вчера утром он от меня забивался в угол. Миска была вылизана до блеска, и это я отметил первым делом. Вчера утром он к ней не подходил.

Я развёл дозу на четверть меньше вчерашней, ровно по листку на кафеле, и ввёл её в складку у загривка. Шнурок дёрнулся, когда вошла игла, но вырываться не стал. Потом я положил ладонь ему на рёбра и стал ждать.

Это была первая ступень, и по ней было видно, правильно ли я посчитал остальные. Удержит Ядро четверть, удержит и следующую. Просядет, значит, полгода Шнурок сидел на подпитке плотнее, чем говорил Ветшев, и всю лестницу ступеней надо было растягивать.

Ядро сделало несколько ударов чуть быстрее обычного, потом выровнялось. Через пять минут оно шло ровно, с небольшим запасом, без пар и провалов.

«…рука… тёплая… уже не страшно… есть хочу…»

— Это хорошо, что есть хочешь, — сказал я ему. — Это самое лучшее, что ты мог сейчас сказать.

Я положил в миску ложку паштета. Шнурок поел, не дожидаясь, пока я уберу руку, и это тоже было впервые. Я на листке записал время, дозу, ритм до и после и назначил следующую ступень на завтрашний полдень.

Телефон в кармане халата завибрировал, когда я мыл руки на кухне в ординаторской.

— Да, Илья.

— Енот частит, — сказал Ветшев без приветствия. — С утра. Лишний удар стал сильнее, и паузы короче.

Я вытер руки и прижал телефон плечом.

— Сколько?

— На пятьдесят ударов шесть лишних. Утром было три.

Шесть лишних на пятьдесят ударов означали, что дело пошло быстрее, чем я рассчитывал. Вчера паразит в еноте сидел свежий, слабый, его ещё можно было перепутать с ошибкой счёта. Сегодня он уже держался в ритме и набирал силу. Я прикинул на пальцах, и выходило, что к ночи у енота лишних будет столько же, сколько было у Шнурка, когда тот вывалился из вентиляции.

— К ночи он плотно сядет, — сказал я.

— Сядет, — согласился Ветшев. — Лиса держится лучше. Двое с катетерами пока ровно, но запинка есть. У вас что?

— Петрович ещё не вышел.

Ветшев помолчал. Я слышал, как у него в зале пищит монитор.

— Тогда я жду, — сказал он и отключился.

Я убрал телефон и пошёл по коридору к лаборатории. Дверь стояла открытой.

Петрович стоял на пороге, держась за косяк. Халат на нём был застёгнут, как всегда, до горла, но щетина за сутки выросла сизая, а глаза под очками покраснели от окуляра. В руке он держал тетрадь, заложенную пальцем.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я как раз за вами.

— Разобрали?

— Разобрал, — Петрович снял очки, потёр переносицу и надел обратно. — Капли хватило. На второй прогон не хватило бы, это я вам ещё вчера говорил, так что второго не было.

За моей спиной в коридоре скрипнул стул. Гольдман, услышав голоса, вышел из приёмной и встал в конце коридора, держась на почтительном расстоянии. Петрович посмотрел на него поверх моего плеча.

— Это Давид Маркович, — сказал я. — Он знает про фонд. Говорите при нём.

Петрович кивнул Гольдману, ничуть не удивившись, и раскрыл тетрадь.

— Всё, что в ампуле, кроме основы, я узнал, — сказал он. — Стабилизатор, обычный, у нас такой есть. Буфер есть. Две соли есть, одну надо заказать, но её Любовь Степановна найдёт за полдня, я ей уже написал название. Это всё обвязка. Работает основа.

— Что за основа?

— Нуклеолимфа, — Петрович ткнул пальцем в страницу, где у него было что-то начерчено столбиками. — Лимфа Ядра. Та самая, которую они качают из стариков. Только в ампуле она чистая. Без следа подпитки и без паразита. Я это проверял три раза, потому что сам себе не поверил.

Гольдман в конце коридора сделал шаг вперёд и остановился.

— Та самая, — негромко повторил он, и Петрович покосился на него поверх очков, но ничего не сказал.

— Объясните, — попросил я. — Почему чистая. Что паразиту в ней не так.

— Паразит живёт на подпитке, — Петрович повернул тетрадь ко мне, но я и без тетради понял. — Она гонит Ядро в чужом ритме, а он в этом ритме сидит и ест. Лимфа из подпитанного Ядра для него своя, родная. Ему её дай, он её съест и спасибо скажет. А чистую лимфу, из Ядра, которое ни разу не гнали, он не переваривает. Она идёт мимо его ритма, и он от неё дохнет. Я посадил его на стекле на каплю такой лимфы, — Петрович помолчал, — то есть на остаток капли. Он за сорок минут сдох.

— Сколько её нужно?

— На четверых — кубик. Полтора, если с запасом. Я бы взял полтора.

Я прислонился плечом к стене.

Полтора кубика нуклеолимфы из Ядра, которое ни разу не сидело на подпитке. Ядро должно было быть сильным, иначе с него столько не возьмёшь, и здоровым, иначе вместе с лимфой в антидот пойдёт то, чем оно болеет. И оно должно было быть рядом, сегодня, потому что у енота времени оставалось до ночи.

Я начал перебирать зверей в клинике, и с каждым именем список становился короче.

Звери из зала сидели на подпитке все, до одного, это было записано в журнале у Ветшева его почерком. Шнурок сидел на ней полгода и сейчас его снимали с неё ступенями. Девять стариков сидели на подпитке у фонда, потом получили по ампуле антидота, и их Ядра ещё долго будут вспоминать и то и другое. У Феликса, Паскаля, Нюши и Юрки Ядра были сшитые, из нескольких разных, и что было бы в их лимфе, не взялся бы сказать даже Ветшев, который их шил. Пуховик был заражён этой же тварью, и антидот его вычистил, но после этого его Ядро нельзя было считать чистым.

Других зверей с сильным Ядром в клинике не было. Пациенты на сегодня шли по записи, с ушами и клещами, и ни у одного из них Ядро не тянуло больше чем на второй уровень.

— Нужно Ядро не ниже третьего, — сказал Петрович, увидев, что я перебираю. — С первого-второго полтора кубика не возьмёте. Там всего, может, столько и есть.

— Я знаю.

— И есть ещё одно, — Петрович закрыл тетрадь. — Они её качают