Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Я знаю, — повторил я.

Я знал. Лимфа лежала под оболочкой Ядра тонким слоем, вроде смазки, на которой Ядро и билось. Взять её можно было только иглой, а игла должна была пройти между оболочкой и самим Ядром и не задеть ни то, ни другое. Надрыв оболочки я однажды уже зашивал, у рыжего пса из зала, и помнил, что счёт там шёл на минуты. Проверять это второй раз на здоровом звере я не хотел. Фонд об этом мог не думать: зверь после забора у них гас в любом случае.

Выходило, что для антидота годился только здоровый зверь, и как раз здорового я под такую иглу положить не мог.

Гольдман подошёл ближе, медленно, и встал рядом с Петровичем.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Голубчик. Вы ведь вчера Ласточку смотрели.

Я поднял на него глаза.

— Вы её смотрели, — продолжил Гольдман, — и сказали, что она здорова. Молодая, год от роду, на подпитке не сидела ни дня, за это я вам ручаюсь, она у меня с рук ест, я её с яйца знаю. Ей такое давать никому бы и в голову не пришло. Это ведь то, что нужно? Я правильно понял вашего коллегу?

Петрович посмотрел на меня. Я ничего не ответил, и Петрович ответил за меня.

— Если грифон третьего уровня или выше, — сказал он, — то это то, что нужно.

— Четвёртого, — сказал Гольдман. — Её мать была пятого. Я, скажем так, не держу у себя котят.

В процедурной Гольдман сел на табурет у стены, положил руки на колени и спросил первым, пока я не успел ничего сказать.

— Голубчик, скажите мне честно. Чем это грозит Ласточке?

Я ответил честно, потому что иначе с ним было нельзя.

— Если игла заденет оболочку, будет надрыв. Надрыв я один раз уже зашивал, но счёт там идёт на минуты. Если я возьму слишком много лимфы, Ядро будет биться на сухую, начнёт сбиваться, и тогда… — я помолчал. — Тогда тоже плохо. Если Ласточка дёрнется, когда игла внутри, может быть и то, и другое сразу.

Гольдман слушал, не перебивая, и не отводил глаз от моего лица.

— Риск есть всегда, Давид Маркович, — сказал я. — На любой процедуре, даже когда я кошке когти стригу. Здесь он больше обычного. Но я не стал бы класть здорового зверя под иглу, если бы не был уверен, что справлюсь. Я уверен. Я знаю, где у грифона Ядро, я вчера его слушал, оно сильное и ровное. Я сделаю модель на эфирографе и пройду иглой по ней, а не на ощупь. И если что-то пойдёт не так, я остановлюсь и выведу иглу, даже если енот в зале после этого ночь не протянет. Это я вам обещаю отдельно.

— Её уже купили, — сказал Гольдман. — Покупатель ждёт её через неделю.

— Тем более вам надо было это знать.

Гольдман улыбнулся, впервые за день по-настоящему.

— Покупатель, голубчик, подождёт. Он, скажем так, человек терпеливый, а если не терпеливый, то я найду ему другого грифона. Я не о покупателе спрашивал. Я спрашивал, понимаете ли вы, что делаете. Вы понимаете. Мне этого достаточно.

Он достал телефон и набрал номер.

— Семён? Ласточку привезите мне. В клинику. Да, сейчас. Нет, клюв мы подточили утром, так что это не к мастеру. Просто привезите.

Смолина, стоявшая у шкафа с той самой минуты, как мы вошли, подождала, пока он договорит.

— Михаил Алексеевич, — сказала она ровно. — Кто будет отвечать по лицензии, если грифон погибнет на столе?

— На полу, — поправил Гольдман. — Она на стол не идёт.

— На полу, — согласилась Смолина, не глядя на него. — Кто?

— Я, — сказал я. — Больше некому, Екатерина Андреевна. Игла моя, и здоровым этого грифона вчера назвал тоже я.

— Это не процедура из прейскуранта. Её нет ни в одном протоколе. Если надзор захочет, они назовут это экспериментом на чужом животном.

— Значит, я буду отвечать за эксперимент.

Смолина посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом взяла с полки чистую карту и положила передо мной на стол.

— Тогда пишите, — сказала она. — Сейчас, до процедуры, а не после. Что, зачем, с согласия владельца и на чью ответственность. Давид Маркович распишется как владелец.

— С удовольствием, — отозвался Гольдман.

Я сел и написал. Забор нуклеолимфы у грифона, самка, год, Ядро четвёртого уровня, на антидот для четырёх заражённых животных. По жизненным показаниям для них, с письменного согласия владельца. Ответственный врач, Покровский М. А. Писал я медленно, разборчиво, с датой и временем, как любит Смолина. Гольдман расписался ниже, размашисто, с завитком. Смолина забрала карту, перечитала и убрала в папку.

— Я ассистирую, — сказала она.

— Вы ассистируете, — согласился я.

Семён привёз Ласточку минут через двадцать. Она вошла в процедурную на коротком поводке, переступая лапами по кафелю, сразу нашла меня глазами, потом мой браслет и пошла к нему, вытянув шею. Клюв ей и правда подточили: кромка была ровная, чистая.

— Ласточка, — сказал Гольдман. — Это всё ещё не едят.

Ласточка попробовала браслет кончиком клюва, убедилась, что за сутки он вкуснее не стал, и легла на кафель у стола, подобрав лапы.

Модель я снимал в аппаратной. Ласточка пошла туда за Гольдманом и легла на платформу эфирографа без уговоров: столом платформа ей, видимо, не показалась. Аппарат думал положенные три минуты, гудел, и на экране собралось Ядро Ласточки, крупное, ровное, под грудиной, чуть левее середины. Слой лимфы под оболочкой на модели светился тонкой каймой, толщиной миллиметра в два, чуть толще у нижнего полюса. Нижний полюс был ближе к рёбрам. Туда я и наметил иглу. Я вывел на планшет снимок, и мы вернулись в процедурную, где Ласточка снова легла на кафель у стола.

Наркоз я давать не стал. Под наркозом Ядро замедляется и меняет ритм, и я бы не услышал, что под иглой оно отвечает так, как должно, а мне нужно было слышать каждый удар. Я обколол Ласточке место между рёбрами местным, и она даже не повернула головы.

— Её надо держать, — сказал я. — Голову и шею. Если дёрнется, когда игла будет внутри…

— Я подержу, — сказал Гольдман.

Он встал с табурета, снял пиджак, повесил его на спинку стула и, подтянув брюки на коленях, сел на кафель рядом с Ласточкой.