Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Меня не за что, — Петрович снял очки. — Это ваш грифон, Михаил Алексеевич. Я только смешал.

Он ушёл обратно в лабораторию и, по-моему, лёг там спать прямо на стульях, потому что больше в этот вечер я его не видел.

— Сань, — позвал я с порога. — Заводи.

Саня сунул в рот остаток беляша, вытер руки о джинсы и пошёл к минивэну. Кувалда, который целый день лежал на крыльце мордой к двери и в сторону машины даже не поворачивал головы, поднялся и пошёл за ним. Саня открыл водительскую дверь, сел, и Кувалда, постояв у раскрытой боковой двери, поставил передние лапы на порожек, подумал и залез внутрь целиком. Улёгся он в проходе, там же, где лежал вчера, и положил морду на лапы.

Саня посмотрел на него в зеркало, потом на меня.

— Мих, — прошептал он, не оборачиваясь. — Ты видел? Он сам. Я его не звал даже.

— Видел.

— Это потому что я тут сижу, да?

— Потому что ты там сидишь, — согласился я, садясь вперёд с контейнером на коленях. — Без тебя машина была для него будкой, куда его посадили и забыли. Ты сел, и он за тобой.

Саня подумал и кивнул так серьёзно, что я решил не добавлять ничего про беляши.

До зала мы доехали за сорок минут, по пробкам. Ворота открыл незнакомый парень в тёмной куртке, один из тех «других», которых поставил Сенклер. Он посветил фонариком в салон, увидел Кувалду, увидел меня с контейнером на коленях и молча отступил.

Ветшев ждал у двери зала. Глаза у него были красные, щёки запали, а в консервной банке у порога лежала гора окурков.

— Есть? — спросил он вместо приветствия.

— Есть. Четыре дозы.

Ветшев посмотрел на контейнер, потом на меня.

— Откуда?

— Из грифона, — сказал я. — Живого. Он живой и сейчас, и с ним всё хорошо. Потом расскажу.

Ветшев помолчал, потом отступил с прохода.

— Заходите, доктор.

В зале горела одна лампа над столом, остальные были выключены. Монитор у клетки енота пищал часто и неровно, и я услышал лишний удар раньше, чем дошёл до клетки. Енот лежал на боку, с катетером в шее, и тяжело дышал открытым ртом. Седая морда у него была мокрая.

Я открыл клетку и положил ладонь ему на грудь. Ядро частило. На пятьдесят ударов я насчитал девять лишних. Паразит уже сидел в ритме плотно и уверенно.

«…тяжело… стучит… много стучит… устал…»

— Держите, — сказал я Ветшеву.

Ветшев придержал енота за плечи. Я подкожно ввёл ему дозу, в складку у загривка, медленно, весь объём, и посмотрел на часы. Енот даже не дёрнулся. Сил дёргаться у него не было.

С лисой вышло иначе. Лиса была старая, с проседью на морде, и такая худая, что под шерстью проступал хребет. Когда я открыл её клетку, она отползла к задней стенке, оскалилась и щёлкнула зубами у самых моих пальцев. Ядро у неё частило меньше, чем у енота, и сил на то, чтобы не даваться, ей пока хватало.

«…не трогай… уйди… больно будет…»

— Больно не будет, — сказал я ей. — Почти не будет.

Лиса мне не поверила и щёлкнула ещё раз. Ветшев отодвинул меня плечом, сунул руку в клетку, взял лису за загривок, не торопясь, и прижал к полу. Лиса дёрнулась, зашипела и затихла. Я ввёл дозу.

— Она меня тоже не любит, — не отпуская загривка, сказал Ветшев. — С первого дня.

Двое с катетерами спали. Я ввёл им дозы по очереди, не будя, и каждый только вздохнул во сне. Запинка в Ядре у обоих была едва слышная, пока ещё лёгкая, и это было хорошо. Антидот берёт свежего паразита легче, чем севшего.

Потом мы ждали.

Ветшев сел на свой табурет у стола, я сел на перевёрнутый ящик у клетки енота. Саня остался в машине с Кувалдой, и в зал доносилось, как он что-то рассказывает псу, длинно, с выражением. Ветшев достал из кармана сигарету, посмотрел на неё и убрал обратно.

— Из грифона, — сказал он через двадцать минут. — Из живого.

— Из живого.

— Под оболочку?

— Под оболочку. Наискось, вдоль нижнего полюса. Кубик и три десятых. На середине Ядро сбилось, я ждал.

Ветшев долго молчал.

— Я так не умею, — признал он. — У них брали через канюлю, пока зверь не гас. Каплю у живого, чтобы он потом встал, я не разу не брал.

— Я тоже раньше не брал.

— Это видно, — Ветшев кивнул на мои руки. — У вас пальцы до сих пор дрожат.

Я посмотрел на пальцы. Они и правда мелко дрожали, я до этой секунды не замечал.

Минут через сорок лишний удар у енота стал тише. Ещё через десять он начал пропадать на два-три удара подряд и возвращаться. Когда прошёл час, я положил еноту ладонь на грудь и насчитал пятьдесят ударов без единого лишнего, а потом ещё пятьдесят. Монитор пищал ровно, раз в секунду.

У лисы ритм выровнялся раньше, за сорок минут. У двоих с катетерами запинка ушла ещё быстрее, я её не поймал ни разу после получаса.

«…легче… не стучит… пить хочу…»

Енот открыл глаза и поднял голову. Он посмотрел на меня, потом на мой карман, где из-под клапана торчал колпачок от шприца. Медленно, очень аккуратно, двумя пальцами передней лапы, он вытянул колпачок из кармана, понюхал его и спрятал себе под бок.

— Это его, — сказал Ветшев. — Он у меня всё колпачки собирает. Если колпачки собирает, значит, жить будет.

— Пусть собирает, — сказал я.

Ветшев встал, подошёл к клетке лисы и долго смотрел, как она пьёт. Потом повернулся ко мне.

— Езжайте, доктор, — сказал он. — Дальше я сам. Ступени у меня записаны, подпитку сниму по вашему графику. Если что, позвоню.

* * *

В клинику мы вернулись в начале десятого. Свет горел только в приёмной. Любовь Степановна ушла, оставив на стойке под чашкой записку: «Котлеты в холодильнике, шо не съедите, Сане». Смолина сидела в ординаторской над списком для второго этажа, который за день вырос до трёх листов.

— Ну? — спросила она, не поднимая головы.

— Все четверо ровно, — сказал я. — Енот колпачки ворует.

Смолина положила ручку и посмотрела на меня.

— Это хорошо или плохо?

— По словам Ветшева, хорошо, — ответил я.

Она кивнула, собрала листы, выровняла их по краю стола и только потом сказала:

— Тогда хвост закрыт, Михаил Алексеевич. Я своё условие помню. Можете уходить в отпуск.

— Прямо завтра?

— Прямо когда скажете. Клинику я подержу. Шнурка вы мне распишете по ступеням, второй этаж я доведу с Давидом Марковичем, Петрович