Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Вот так, — сказал он ей. — Вот так, моя хорошая. Посиди с папой.

Ласточка вздохнула и закрыла глаза.

Смолина подала мне иглу.

Я опустился на колени у груди Ласточки и положил левую ладонь ей на бок, чуть ниже того места, где наметил вход. Ядро под ладонью шло ровно и сильно, своим ритмом, примерно восемьдесят ударов в минуту. Я посчитал их до сорока, чтобы привыкнуть к этому ритму и потом сразу услышать, если он изменится.

«…руки… тёплые… папа держит… спать…»

Я ввёл иглу между рёбрами, под углом, по миллиметру, сверяясь с отметками на модели. Смолина держала передо мной планшет со снимком модели и тихо называла глубину каждые полсантиметра. Через межрёберные мышцы игла шла туго, за ними пошла легче.

На глубине четырёх сантиметров я остановился. Дальше начиналась оболочка, и её я почувствовал раньше, чем увидел на снимке: удары Ядра стали отдаваться в игле слабым толчком, и толчок этот шёл мне в пальцы.

— Четыре и два, — сказала Смолина.

Я прошёл ещё на миллиметр, наискось, вдоль оболочки, и в шприце показалась первая капля. Она была светлая, почти прозрачная, с лёгким перламутром, и шла сама, толчками, в ритме Ядра.

Я медленно тянул поршень, на одну десятую за раз, и после каждой десятой слушал ладонью. Ядро шло ровно, и я набирал десятую за десятой. Ласточка лежала с закрытыми глазами, голова у Гольдмана на коленях. Гольдман не шевелился, и, по-моему, даже не дышал.

«…тянет… чуть-чуть… не больно…»

На шести десятых Ядро сбилось.

Удар пришёл раньше, чем должен был, потом пауза вышла длиннее обычной, потом снова удар, слишком сильный. Игла у меня в пальцах дёрнулась вместе с ним, а под ладонью вздрогнуло всё Ядро.

«…что… что там… страшно…»

Я замер.

Я не трогал поршень и держал иглу ровно там, где она стояла, на расстоянии волоса от оболочки. Дёрни я её сейчас назад, кончик прошёл бы по оболочке. Потяни я поршень дальше, и Ядру стало бы ещё суше. Оставалось ждать и слушать.

— Михаил Алексеевич, — едва слышно сказала Смолина.

— Вижу, — так же тихо ответил я.

Ядро билось неровно, то с длинной паузой, то с короткой, и искало свой ритм, и я ничем не мог ему помочь, кроме одного: не мешать. Я слушал его ладонью и неподвижно держал иглу, и через эмпатию, без слов, толкнул Ласточке то единственное, что умел толкать, ровное тепло.

«…рука… держит… ладно…»

Где-то в зале у Ветшева енот сейчас набирал свои лишние удары, и каждая минута, которую я стоял здесь на коленях, была его минутой. Я это помнил, и все равно не трогал иглу.

Гольдман поднял на меня глаза и ничего не спросил. Он только сильнее прижал голову Ласточки к коленям и что-то зашептал ей в перья, так тихо, что слов я не разобрал.

Через минуту и десять секунд, по часам на стене, Ядро нашло ритм. Без сбоя прошли три удара подряд, за ними пять, а дальше удары пошли ровно, восемьдесят в минуту, как до иглы. Я досчитал до шестидесяти и, только когда за шестьдесят ударов не было ни одной ошибки, снова взялся за поршень.

— Дальше медленнее, — сказал я Смолине.

— Шесть десятых, — ответила она.

Дальше я брал по одной двадцатой. После каждой ждал десять ударов. На одном кубике Ядро сделало лишнюю короткую паузу, и я снова замер, но в этот раз оно вернулось через пять ударов, само. На одном и трёх десятых я остановился. Петрович просил полтора с запасом, а на четверых ему хватало и кубика. Последние две десятые Ласточке были нужнее, чем запас Петровичу.

— Выхожу, — сказал я.

Я выводил иглу так же медленно, как вводил: наискось, отводя кончик от оболочки, и дальше прямо. Смолина приложила к проколу тампон и прижала его двумя пальцами. Я положил ладонь Ласточке на бок и послушал ещё минуту. Ядро шло ровно, сильно, своим ритмом.

«…всё?.. блестит…»

Ласточка открыла глаза, подняла голову с колен Гольдмана, вытянула шею и, пока я ещё стоял на коленях, аккуратно попробовала клювом мой браслет.

— Всё, — сказал я ей. — Это ты заработала.

Я открыл дверь в коридор. Петрович, оказывается, всё это время стоял там с пустой пробиркой в штативе и с охлаждающим контейнером под мышкой. Я при нем перелил лимфу в пробирку он закрыл её пробкой, сунул в контейнер и, ничего не сказав, пошёл к лаборатории. Пошёл быстро, почти бегом, придерживая контейнер обеими руками.

Гольдман поднялся с пола, опираясь на табурет, и, выпрямившись, долго отряхивал брюки на коленях. Пыли на кафеле не было, Ксюша мыла процедурную дважды в день, но отряхивал он их всё равно.

— Голубчик, — сказал он, не поднимая головы. — Вы ведь там на минуту остановились. Я видел.

— Остановился. Ядро сбилось на шести десятых, и двигать иглу в этот момент было нельзя ни в какую сторону. Я ждал, пока оно само найдёт ритм. Минуту и десять секунд.

— И если бы оно не вернулось само?

— Я бы вывел иглу, — сказал я. — Как обещал.

Гольдман кивнул, взял со спинки стула пиджак и надел его. В дверях лаборатории щёлкнул замок.

* * *

Через полчаса, Гольдман увёз Ласточку домой, когда я в третий раз послушал её Ядро и сказал, что можно. Перед уходом он взял с меня слово позвонить ему вечером, «как там енот, голубчик, я ведь теперь тоже, скажем так, заинтересованное лицо», и я пообещал. Ласточка уходила на поводке, оглядываясь на браслет.

Петрович не выходил из лаборатории до вечера. За это время я принял четверых, отсчитал Ксюше капли для кота с ушным клещом, и она уронила флакон только один раз, на мягкий коврик. Смолина дважды поднималась на второй этаж и дважды возвращалась с новыми пунктами в списке. Саня сидел на крыльце рядом с Кувалдой и ел беляш с заправки, отламывая Кувалде по кусочку, хотя я ему это запрещал уже трижды.

В половине шестого дверь лаборатории открылась. Петрович вынес на подносе четыре шприца, подписанных его мелким почерком: «енот», «лиса», «кат. 1», «кат. 2». Рядом лежала пятая пробирка, почти пустая, с остатком на донышке.

— Это на проверку, — сказал Петрович. — Я посадил на неё паразита из пробы Шнурка. Сдох за полчаса. Так что работает. Вводить подкожно, медленно, весь объём. Через час должно быть видно.

— Спасибо, — сказал