Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Феликс влетел первым, сделал круг под потолком коридора и сел на подоконник в ближней комнате, той, что выходила на улицу.

— Здесь будет пост, — объявил он. — Отсюда видно и крыльцо, и проезд, и аптеку напротив. Комната реквизирована в пользу комитета. Возражения принимаются в письменной форме и рассматриваются в течение месяца.

— Это будет бокс, — сказал я.

— Одно другому не мешает. Я займу подоконник. На подоконнике боксы не ставят.

Спорить я не стал. Подоконник был широкий, а с поста Феликс действительно видел улицу лучше, чем Любовь Степановна из-за стойки.

Паскаль тем временем ползал вдоль плинтуса, засовывая нос в каждую щель. Щелей после бригады осталось мало, и это его заметно огорчало. У стыка линолеума в коридоре он всё-таки нашёл одну и, сунув туда морду, полез следом лапой и застрял.

— Я не застрял, — сказал он, не вынимая морды. — Я изучаю.

Ксюша вытащила его двумя пальцами за хвост, не прерывая разговора с Саней.

— К окну, Сань, там светлее, им внизу света не хватало, они там неделю солнца не видели, — выпалила она, держа на весу Паскаля. — А старичков к батарее, старичкам тепло нужнее.

— От окна дует, Ксюх, — хмыкнул Саня. — Ты сама через месяц будешь их от окна обратно таскать. Вдоль стены, к розетке, а туда обогреватель, если батареи не потянут.

— Розетку проверьте до того, как ставить, — сказал я. — Смолина вам сейчас то же самое скажет.

Паскаль, висевший у Ксюши в пальцах, дёрнул хвостом, и она опустила его на пол.

Нюша ходила по комнатам по очереди и в каждой останавливалась посередине, оглядывая стены. В третьей комнате она задержалась дольше и подошла к окну.

— Михаил Алексеевич, здесь теплее, — сказала она. — У окна. В коридоре холоднее, я проверила. Сюда надо седого пса, он внизу у самого пола лежит.

— Он там не по своей воле лежит, — сказал я. — Другого места внизу не было.

— Я не жалуюсь, Михаил Алексеевич, я говорю, куда его поставить.

Я проверил батарею под окном. Она оказалась самой горячей на этаже.

— Сюда и поставим, — согласился я.

Пуховик поднялся последним. Он шёл по лестнице с той осторожностью, с которой ходит по незнакомым местам, обнюхивая каждую ступеньку, потом прошёл по коридору, заглянул в каждую комнату и в конце концов вошёл в большую, на три окна. Посередине он остановился, обошёл пустой пол кругом, лёг и вытянул лапы.

«…моё… большое… тёплое… хорошо…»

— Это не тебе, — сказал я.

Пуховик сделал вид, что не слышит. Я подошёл и потянул его за холку. Пуховик обмяк всем телом и вставать не помогал.

«…не пойду… моё…»

— Сюда пойдут старики, — объяснил я. — Все девять и все, кто приехал из зала. А тебе к ним нельзя.

Я помнил, как за одну ночь рядом с больными зверями он подхватил чужой ритм, и не хотел повторять. Антидот тогда его вычистил, но второго антидота у нас сейчас вовсе не было. Поэтому я взял его на руки целиком, с вытянутыми лапами, и понёс вниз. Всю лестницу Пуховик висел у меня на руках, не шевелясь, и смотрел мне в лицо.

«…забрал… моё забрал…»

Внизу я поставил его у стойки. Он сел ко мне спиной.

Смолина к этому времени уже была наверху с планшетом и, медленно идя по коридору, записывала, что нужно. Я поднялся обратно и пошёл рядом с ней. Список она читала вслух, чтобы не сбиться.

— Перегородки в большой комнате, хотя бы временные, сетчатые. Иначе выйдет один общий вольер. Поддоны под клетки, линолеум старый, швы разойдутся от первой же влажной уборки. Розетки в каждой комнате проверить, обогреватели могут понадобиться, если батареи не потянут. Раковину сюда, наверх, или хотя бы бак с водой, иначе Ксюша будет бегать с вёдрами по лестнице и сломает себе шею. И замок на дверь из подъезда.

— Замок обязательно, — согласился я.

— Это на первое время, — Смолина опустила планшет. — Потом нормальный ремонт. Вентиляция, свет, кафель на пол хотя бы в одной комнате. Михаил Алексеевич, это деньги.

Сзади кашлянули. Гольдман поднялся по лестнице, немного запыхавшись, и стоял в дверях большой комнаты. Комнату он, похоже, видел в первый раз, хотя купил её вчера вечером, и разглядывал жалюзи с большим интересом.

— Ремонт за мной, — сказал он. — Это, Екатерина Андреевна, даже не обсуждается. Вы мне только список, а уж я найду, кому его отдать. И перегородки, и поддоны, и что вы там ещё сказали про кафель. Я ведь дарил боксы, голубчик, — он повернулся ко мне. — Без ремонта это просто пустые комнаты, в них никого не положишь.

Смолина посмотрела на Гольдмана, потом на меня. Я кивнул.

— Это не один список, Давид Маркович, — обронила она. — Я вам сейчас второй начну, а к вечеру будет третий.

— Начинайте, Екатерина Андреевна, — отозвался Гольдман. — Я, скажем так, не первый ремонт в жизни оплачиваю, и ещё ни один из них не уложился в первый список. Было бы странно, если бы ваш оказался первым, вы не находите?

Она оторвала от планшета листок со списком и протянула Гольдману, а себе тут же начала писать второй.

Стариков переносили час. Саня с Ксюшей носили клетки по одной, по журналу, в том порядке, в каком стояли внизу, и я сам проверял каждого перед лестницей и после. Седого пса Ксюша поставила в третью комнату, к горячей батарее, как велела Нюша. Клетки со зверями из зала поставили в большой комнате вдоль стены, поближе к розетке. Флаконы Ветшева остались внизу, в холодильнике процедурной.

Последнюю клетку Саня поставил, разогнулся, держась за поясницу, и оглядел коридор.

— Мих, — сказал он. — А ведь у нас теперь два этажа. Мы ж теперь, считай, госпиталь. Можно на двери так и написать: «Госпиталь Покровского». Я табличку закажу, у меня есть один человек, он гравирует.

— Не надо табличку.

— Маленькую.

— Сань.

— Ладно, — вздохнул Саня. — Но его телефон у меня есть, если что. На потом.

Я спустился вниз один. Старый стационар стоял пустой, двери клеток открыты, на полу остались только следы от поддонов. В первый раз за неделю там можно было пройти, не задев боком ни одной.

Гольдман спустился следом и сел в приёмной на тот же стул.

— Я подожду, голубчик, — сказал он. — Вы ведь сегодня ещё будете кого-нибудь спасать, я по вам вижу. Мне интересно, кого.

* * *

В