Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Раз в день, — согласился я.

Смолина ушла переодеваться. Я вышел в приёмную, выдвинул ящик стойки и достал из-под журнала дарственную. Перечитывать я не стал. Взял со стойки ручку Любови Степановны, ту, с пушистым помпоном на конце, и на втором листе, в пустом месте под словом «Одаряемый», расписался. Подпись вышла кривоватая, пальцы ещё не совсем отошли после иглы.

Потом я позвонил Гольдману, как обещал. Он взял трубку сразу.

— Голубчик?

— Все четверо живы, Давид Маркович. Паразита нет. Ласточка как?

— Ласточка съела ужин, украла у меня запонку и спит, — сказал Гольдман, и я услышал, что он улыбается. — Значит, живы. Все четверо. Спасибо, голубчик.

— Это вам спасибо. И ей.

— Ей я передам, — сказал Гольдман. — Утром. Сейчас ей, скажем так, не до благодарностей.

Он отключился. Я посмотрел на телефон, потом набрал Олесю.

— Миш? — откликнулась Олеся после первого гудка. — Ты где? Ты ел?

— Я в клинике. Не ел. Олесь, слушай. Енот здоров, и лиса, и двое с катетерами, все четверо. Антидот сработал.

— Подожди, — сказала Олеся. — Подожди. Это значит…

— Это значит, что Смолина меня отпускает. Сегодня сказала. Хвост закрыт, можно ехать.

На том конце трубки помолчали, а потом Олеся громко и радостно засмеялась.

— Вот круто! — сказала она. — Миш, вот это круто. А я как раз сегодня подобрала пару вариантов. Два. Я их весь вечер сравниваю и не могу решить. Сейчас пришлю, посмотри, пока едешь.

— Я ещё не еду.

— Тогда пока собираешься. Всё, присылаю. И поешь, слышишь? Только нормально.

Телефон дважды звякнул. На первой фотографии было море, белый песок и деревянный домик на сваях. На второй было тоже море, но с горами, и домик стоял выше, на склоне, среди сосен. На обеих не было ни одного зверя. Я внимательно рассмотрел обе и даже чайки не нашёл.

Пуховик сидел у стойки, повернувшись ко мне спиной, на том же месте, где я его поставил днём. Он сидел так, по словам Ксюши, весь вечер и вставал только поесть.

— Пойдём, — сказал я. — Домой.

Пуховик не обернулся.

— Обиделся, — сказал я. — Понимаю. Я бы тоже обиделся, если бы у меня отобрали комнату в три окна. Но домой ты пойдёшь. Там тоже есть плед.

«…плед… мой плед?..»

— Твой. Тот самый, который ты сжевал наполовину.

Пуховик подумал, встал и пошёл к двери, не глядя на меня. В машине он лёг на заднее сиденье и всю дорогу смотрел в окно.

Дома Олеся встретила меня в прихожей, в моей старой футболке, с телефоном в руке. Она поцеловала меня, посмотрела на Пуховика, который проскользнул мимо неё в комнату и залёг где-то за диваном, и снова на меня.

— Он что, опять обиделся?

— Ему не дали комнату на втором этаже, — объяснил я.

— На каком втором этаже?

— Потом расскажу, — сказал я. — Это долго. Там Гольдман, клининг и Феликс на подоконнике.

— Ладно, потом, — согласилась Олеся. — А пока смотри.

Она развернула ко мне экран. Там был второй вариант, домик на склоне среди сосен, а под фотографией стояло зелёное слово «Подтверждено» и две даты.

— Я выбрала, — сказала Олеся. — Ты там на море обгоришь в первый же день, я тебя знаю. А тут горы, сосны, внизу море, и до ближайшей деревни пять километров. Хозяйка написала, что у них нет даже кошки. Я спросила отдельно.

— Ты спросила про кошку?

— Я спросила про всех, — Олеся убрала телефон. — Ни собаки, ни кошки, даже кур не держат. Туда, где нет зверей, Миш. Как договаривались.

Я сел на диван и вытянул ноги. Спина после зала ныла, пальцы ещё подрагивали, а впереди было две недели, в которые никто не будет звонить мне про енота. Я подумал, что за последний месяц это первая хорошая новость, после которой мне ничего не надо делать.

За диваном что-то зашуршало. Потом из-за его спинки показалась белая морда, а за ней край пледа, зажатый в зубах.

«…а я вещи уже собрал…»

Пуховик целиком вылез из-за дивана и не выпуская плед из зубов, сел посреди комнаты. Край пледа волочился за ним по полу, а из складки торчали его резиновый мяч и мой левый тапок, которого я не мог найти с позавчера.

— Олесь, — сказал я, — он собрался.

— Я вижу, — Олеся посмотрела на тапок. — Он и твоё собрал.

— Это чтобы я не передумал.

Пуховик дошёл до прихожей, положил плед у входной двери и лёг сверху, мордой к замку. Шторм наблюдал за ним с подлокотника дивана, подобрав лапы, и кончик хвоста у него подрагивал.

Олеся села рядом со мной и положила телефон экраном вниз, на колено. Я знал этот жест. Так она кладёт телефон, когда разговор будет длиннее, чем мне хочется.

— Миш, я тебе сейчас скажу, а ты не перебивай, — начала она. — Ты месяц не вылезал из чужих Ядер. Старики, барс, хорь в туалете, этот зал с катетерами. Ты домой приходил, ел стоя и засыпал в куртке. Я договорилась про место, где нет ни одного зверя, потому что я тебя знаю. Ты увидишь на пляже чужую собаку с больной лапой и через десять минут будешь её держать на коленях и объяснять хозяину про связки. И у нас будет выездной приём вместо отпуска.

— Я не буду объяснять про связки.

— Будешь. Ты в прошлое воскресенье объяснял кассирше про её хомяка.

— У хомяка был абсцесс, — сказал я. — Это другое.

— Миш.

Я посмотрел в прихожую. Пуховик лежал на пледе, не шевелясь, и одно ухо у него было повёрнуто к нам.

— Хорошо, — сказал я. — Я молчу про связки. Но давай я тоже скажу, и ты не перебивай. Пуховика я на неделю не оставлю, и дело тут не в том, что он обидится. Его Ядро идёт по моему сердцу, с первой ночи, ты это знаешь. Ты помнишь, каким он был, когда я ездил без него в Броды. Лежал мордой к стене и не поворачивался. А тут меня вообще не будет в городе. Я не хочу вернуться и снимать ему замеры, Олесь. Это физиология, с ней не договоришься.

— А в клинике? С Ветшевым, со Смолиной?

— В клинике ему отдадут клетку и не дадут комнату, — сказал я. — Он уже сегодня весь вечер сидел к ним спиной. И потом, есть ещё Шторм.

Олеся повернулась к подлокотнику. Шторм перестал подрагивать