Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Шторма я могу оставить у мамы.

— Шторма ни разу не оставляли у чужих, — сказал я. — Он у твоей мамы на кухне пробьёт искрой микроволновку и будет сидеть под ванной, пока ты не приедешь. Ты сама так говорила. Да и далеко его везти.

— Я говорила про холодильник.

— Тем более.

Олеся помолчала, потом подняла телефон и перевернула его экраном вверх. На экране было зелёное слово «Подтверждено», домик на склоне и две даты.

— Значит, туда, где можно со зверьми, — медленно сказала она, будто проверяла, не передумаю ли я.

— Туда, где можно со зверьми. И ненадолго. Дня на четыре. Смолина отпускает на две недели, но на две недели я с барсом и леопардом в чужом доме не готов. Четыре дня, а дальше посмотрим.

— Четыре дня, — повторила Олеся. — Миш, если ты там начнёшь лечить…

— Я никого не начну лечить. Я буду спать и есть. Ты сама проверишь.

— Я проверю, — пообещала она и уже листала что-то, нахмурившись. — Только на море с ними нельзя. Сутки ехать, барс в поезде, Шторм под полкой. Я первая этого не переживу.

Она сняла бронь за две минуты, и мне показалось, что ей немного жаль домика среди сосен. Новое место нашлось через полчаса. Олеся показала мне гостевой дом в Карелии, над Ладогой, деревянный, в два этажа, с крыльцом на озеро, а в описании отдельной строкой стояло: «Можно с животными».

— Пять часов на машине, — сказала она. — Хозяйку зовут Жанна. Про барса я ей написала.

— И что она?

— Она ответила, что миски у неё есть. Всё, — Олеся отложила телефон. — На чём едем?

Машины у нас не было. Минивэн стоял у клиники. Забирать его на четыре дня я не имел права, в нём будут возить зверей. Оставался седан Толяна. Он до сих пор жил у Сани, и Толян просил его не царапать.

— У Сани седан Толяна, — сказал я. — Попрошу. Толяну потом надо будет отдать за машину, и не бутылкой. Я ему уже за ту ночь должен.

— Отдашь, — Олеся зевнула. — Звони своему Ветшеву, ты же всё равно будешь звонить.

Она была права. Я взял телефон и вышел на кухню.

Ветшев ответил на третьем гудке. Голос у него был сиплый, со сна, и я понял, что он опять спал в зале на стуле.

— Доктор.

— Илья, не разбудил?

— Разбудили. Что?

— Я уезжаю, — сказал я. — Дня на четыре. Клиника остаётся на Смолиной, но звери второго этажа на ней не останутся, у неё и так приём и Шнурок. Вы мне говорили, что готовы к нам переехать. Переезжайте на это время на второй этаж, к своим. Там старики, клетки из зала — комната для вас найдётся. Енота, лису и двоих с катетерами везите туда же. Вечер прошёл ровно, к утру их уже можно будет трясти на минивэне. Утром за вами заедет Саня.

Ветшев помолчал. Я слышал, как у него в зале кто-то поскрёб когтями по поддону.

— Енота можно, — сказал он. — Лису можно. Катетеры сниму утром, по журналу пора. А сыч где будет спать?

— Сыч спит в стационаре, на своём насесте, — сказал я. — Этажом ниже.

— Это хорошо, — сказал Ветшев. — Утром буду, доктор. Со зверями.

* * *

Утром я приехал в клинику на такси, с Пуховиком на заднем сиденье и с твёрдым намерением через полчаса уехать. Олеся осталась дома собирать сумки и Шторма. Перед выходом она сказала, что полчаса у меня означает два часа, и попросила хотя бы позвонить, когда я пойму, сколько на самом деле.

Минивэн уже стоял у крыльца, задом ко входу. Саня открыл боковую дверь, и первым из машины вылез Ветшев, в том же сером свитере и с той же резинкой на очках, с пакетом в одной руке и с толстой амбарной тетрадью под мышкой. Кувалда выбрался следом за Саней и сел у колеса, прислонившись к нему боком.

— Доктор, — кивнул мне Ветшев. — Катетеры я снял. Обоих. Ночь ровная, утро ровное.

— Ели?

— Енот съел за двоих. Лиса при мне не стала, — он посмотрел в салон. — Она при мне никогда не ест.

— Ставьте миску и выходите, — сказал я. — Она ест, когда решит, что над ней никто не стоит.

— Знаю, — сказал Ветшев. — Выходил, всё равно не ест.

Клетки мы поднимали вчетвером, вместе с Денисовым, который вышел на шум, по одной и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке. Енот сидел в своей клетке спокойно и держал под боком синий колпачок от ручки, тот самый, вчерашний. Лиса в своей забилась в дальний угол и смотрела на Ветшева с таким выражением, что Денисов на всякий случай взялся за клетку с другой стороны.

Седой пёс лежал в третьей комнате у горячей батареи, где его положили по слову Нюши, и поднял голову на Ветшева. Ветшев остановился в дверях, посмотрел на пса, потом обвёл взглядом остальных и, ничего не сказав, достал из-под мышки тетрадь.

— Здесь у меня все, — сказал он. — Кто когда пил, кто на какой ступени.

— У меня на них ещё лист, — сказал я. — Вот график снятия подпитки, написал ночью. По дням и по ступеням, на каждого отдельно. Енота и лису я дописал в конце. Если кто сбивается, вы возвращаете на ступень назад и вечером звоните мне. Если сбивается сильно, вы звоните сразу, и плевать на правило Смолиной.

Ветшев взял лист, поднёс его к самым очкам, прочитал первую страницу и перевернул.

— Почерк у вас, доктор, конечно, как у меня, — хмыкнул он. — Разберу.

Комната ему нашлась в конце коридора, маленькая, в одно окно. Ветшев положил свой пакет на подоконник.

Внизу меня ждала Смолина, уже в халате и с планшетом. Шнурка я расписал ей прямо у его клетки, стоя, по ступеням и на две недели вперёд. Хорь сидел за поилкой и слушал нас, развернув одно ухо.

— Третья ступень у него в субботу, — записывая, сказала Смолина. — Если не будет держать?

— Будет держать, — сказал я. — Если не будет, вторая ступень ещё на два дня, и Ветшев посмотрит. Ветшев его знает лучше нас обоих.

— Ветшев знает его по залу, — Смолина подняла глаза от планшета. — Я спрошу у него, как он его знает.

— Спросите. Только не при нём, — я кивнул на клетку. — Он слушает, а волноваться на ступенях ему нельзя.

Тут меня поймала Любовь Степановна, у стойки, с тряпкой в руке.

— Сынок, шо вы бледный такой, вы ели? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: