Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Любовь Степановна посмотрела на закрытый ящик, потом на Ксюшу.

— Это она шо сейчас, мне сказала или тебе?

— Не знаю, — честно сказала Ксюша. — По-моему, никому.

Обе остались недовольны, каждая по-своему. Ксюша полезла в таблицу вбивать двенадцать записей по памяти, а Любовь Степановна пошла домывать подоконник и мыла его с таким нажимом, что через десять минут Денисов вышел посмотреть, что там скрипит.

* * *

Олеся ждала у подъезда с двумя сумками, переноской и Штормом на поводке, и по тому, как она смотрела на часы, я понял, что двумя часами она мне ещё польстила.

— Три с половиной, — сказала она вместо приветствия.

— Там был Петрович, — улыбнулся я. — Он потерял пробирку, которая стояла у него в холодильнике, и ушёл, не сказав спасибо. Это тоже время.

— Там всегда кто-то был, Миш. Садись, я поведу первый час, а ты поешь котлет.

Заднее сиденье седана я застелил старым пледом из шкафа: Толян просил без царапин, а у барса когти. Пуховик залез первым и лёг поперёк, во всю ширину. Шторм постоял у открытой двери, посмотрел на барса, на свободный угол у окна размером с половину кошки и запрыгнул прямо на Пуховика, на спину.

Пуховик поднял голову.

«…колючий… сел на меня… это моё место…»

Шторм повернулся у него на спине, выбирая, куда лечь, и по усам у него прошла голубая искра. Пуховик дёрнулся, сполз на пол между сиденьями и остался лежать там, на коврике, очень обиженно глядя на Шторма снизу вверх.

— Шторм, — не оборачиваясь, сказала Олеся. — Слезь.

Шторм не слез. Он улёгся на освободившееся место, во всю длину, и положил голову на подлокотник.

Котлеты Любови Степановны были ещё тёплые, завёрнутые в фольгу и в газету поверх фольги. Пока мы выбирались из города, я съел две, и на третьей понял, что впервые за месяц ем сидя, не держа в другой руке телефон. Личный лежал в бардачке без звука, а рабочий Смолина так и не вернула.

Через час мы поменялись. За рулём я давно не сидел, и первые километры седан Толяна казался мне длиннее, чем был, особенно сзади. Олеся пересела на пассажирское, а сзади к тому времени начался второй раунд. Пуховик вернулся с пола на сиденье, медленно, начиная с передних лап, и занял треть. Шторм посмотрел на него одним глазом и ударил искрой, на этот раз в нос.

Барс чихнул снежинками на весь салон, отступил на пол и больше оттуда не вылезал.

«…он дерётся… я ничего не делал… я только лёг…»

— Олесь, — сказал я. — Это нечестно. Барс старается.

— Он своё отвоёвывает, — Олеся отстегнулась, развернулась и перетащила Шторма к себе на колени, вперёд. — Всё. Ты едешь со мной. А ты, — она посмотрела вниз, между сиденьями, — можешь лезть обратно. Сиденье твоё.

Пуховик подумал и вылез. На этот раз он лёг осторожно, с самого краю, и закрыл глаза. Шторм у Олеси на коленях проводил его взглядом и повёл ушами, но с колен не слез.

Ладогу я увидел в просвете между соснами минут за сорок до места, серую, плоскую, без другого берега. Олеся сказала, что тут надо свернуть в посёлок, потому что дальше не будет магазинов, а у нас на четыре дня котлеты и пачка печенья.

Магазин в посёлке был один, кирпичный, с крыльцом в две ступеньки и вывеской «Продукты. Хозтовары. Рыболовные принадлежности», которая честно обещала всё сразу. Внутри я почувствовал запах хлеба и керосина. Я набрал продуктов и взял две пачки сухого корма. Продавщица, женщина лет пятидесяти в синем рабочем халате поверх свитера, внимательно посмотрела на корм.

— Это кому ж столько? — спросила она.

— Барсу и леопарду, — сказал я и добавил, хотя меня не спрашивали: — Они домашние. Барс вообще больше плед жуёт, чем ест.

— Барсу, — повторила продавщица и посмотрела в окно, на седан, где на заднем сиденье лежал Пуховик. — Ну да. А сами откуда?

— Из города.

— Это я вижу, что из города. Куда едете?

— К Жанне, в гостевой дом, — сказал я. — Над озером.

Продавщица пробила гречку и огурцы. Корм она пробивать не торопилась.

— Со зверьми, значит, к Жанне, — сказала она. — Надолго?

— Дня на четыре.

— На четыре, — продавщица пробила корм и стала отсчитывать мелочью сдачу, по одной монете, глядя в ящик кассы. — Вы бы долго-то не задерживались. С ними особенно.

— Почему?

— Да так, — сказала она и положила сдачу мне на ладонь. — Места у нас глухие. Пакет надо?

Я вышел с пакетом и сдачей. Олеся сидела в машине со Штормом на коленях и что-то ему рассказывала.

— Тут продавщица советует не задерживаться, — садясь, сказал я.

— Тут все так говорят, — Олеся пожала плечами. — Ты в деревне не жил. Это у них вежливость такая. Чужим всегда говорят, что у них глухо и делать нечего, чтобы чужие не обижались, когда им ничего не покажут.

Может быть, она была права. Я завёл мотор и подумал, что продавщица смотрела не на меня и не на машину. Она смотрела на корм.

Через двадцать минут асфальт кончился, и я свернул с трассы на грунтовку к дому Жанны.

* * *

Дом Жанны стоял на краю леса, на пригорке. От крыльца к воде шла тропинка между валунами. Дом был старый, бревенчатый, обшитый поверху досками и выкрашенный в жёлтый цвет так давно, что жёлтым он оставался только под карнизом. Во дворе стояли баня и поленница под навесом, а у крыльца пустая собачья будка с цепью, брошенной у входа. Будка была большая, на крупную собаку, и цепь давно заржавела.

Пока я глушил мотор, на крыльцо вышла Жанна. Это была невысокая полная женщина лет шестидесяти, в вязаной кофте и галошах на шерстяной носок, с полотенцем через плечо. Лицо у неё было широкое, загорелое, с глубокими морщинами у глаз, а ладони, которыми она придержала калитку, были красные и шершавые.

— Олеся? — спросила она. — Доехали. Хорошо.

— Доехали, — Олеся выбралась из машины со Штормом на руках. — Это Миша. А это Шторм, а там сзади Пуховик. Я вам писала.

Жанна посмотрела на Шторма, на седан, где Пуховик как раз поднимал голову над спинкой сиденья, и широко и по-настоящему улыбнулась.

— Барс, — сказала она. — Белый. У нас тут таких не видели. Заводите, заводите, миски я вам поставила.

Миски стояли в сенях, две железные, с водой и с какой-то кашей. Пуховик кинулся на кашу, пока я открывал рот, чтобы сказать ему, что это не ему. Каша была на мясном