Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Ест хорошо, — одобрила Жанна. — Это правильно.

Нам отвели комнату наверху с окном на озеро и с двумя кроватями, сдвинутыми в одну. Шторм обошёл комнату по периметру, проверив оба подоконника, и выбрал себе подушку. Мою. Я не стал спорить, это было бесполезно и дома.

Когда я спустился за второй сумкой, Жанна ждала меня внизу, в сенях.

— Миша, — сказала она. — Вы их с поводка не спускайте. Ни барса, ни этого, пятнистого. И как стемнеет, во двор не выпускайте. Пусть дома сидят. Ведро я вам в сени поставлю, если что.

— Он у нас домашний, — сказал я. — Он от меня и в городе дальше двора не отходит, а тут и подавно. Он далеко не уйдёт.

— Все домашние, — согласилась Жанна. — Не спускайте.

— А что такое? Волки?

Жанна не ответила. Лишь поправила на плече полотенце. И мне это совсем не понравилось, хотя виду я не подал.

— Дрова вон в сенях, если холодно будет, — сказала она. — Печку топить умеете? Я покажу. Бельё в шкафу, полотенца там же, синие ваши. Вода в бане с семи.

Я понял, что спрашивать второй раз бесполезно, и спрашивать не стал. Но поводок Пуховику пристегнул прямо там, в сенях, и Пуховик посмотрел на поводок с удивлением.

Ужинали мы внизу, на кухне, с Жанной. Она поставила на стол уху из судака и пирог с брусникой, а чай заварила прямо с листом смородины. Уху я ел медленно и честно, как обещал Олесе. Олеся смотрела на меня через стол и, кажется, впервые за месяц не считала, сколько я съел.

Дверь хлопнула, и в кухню вошёл парень лет тридцати, высокий, в камуфляжной куртке и резиновых сапогах. Он стянул шапку и сразу оказался рыжим и лохматым.

— Мам, я… — он увидел нас и осёкся. — О, гости. Здрасьте. Максим.

— Сын, — сказала Жанна. — Садись ешь.

Максим сел, налил себе ухи, отломил пирога и тут увидел Пуховика, который лежал под столом у моих ног.

— Ого, — сказал он с восторгом. — Это кто? Это барс, что ли? Настоящий? Мам, ты видела? А он что, ручной? А можно погладить? Он не кусается?

— Видела, — от плиты сказала Жанна. — Кашу ему ставила, он всю съел.

— Можно, — сказал я. — Он не кусается. Только плед не трогайте, плед у него свой. И если он чихнёт, не пугайтесь, у него вместо чиха снег, так он устроен.

Максим протянул руку под стол. Пуховик понюхал его пальцы и лизнул их.

«…рыбой пахнет… добрый… лесом пахнет…»

Максим гладил барса по голове, улыбаясь до ушей. Даже через стол я чувствовал, что от его куртки тянет хвоей и бензином, а руки у него были в мелких засохших царапинах от еловых веток.

— Вы в посёлке были? — спросил я.

— А, ну да, — Максим кивнул с полным ртом. — Мужиков собирали. Мы сегодня идём. Сегодня точно возьмём, Георгий говорит, он теперь у ручья ходит, там след свежий. Ну, этот, — он махнул ложкой куда-то за окно. — Который у нас с зимы ворует. Он у Тимофеевых двух коз зарезал, на той неделе ещё одну, у Савельевых. Капканы рвёт, ну, не рвёт даже, а прямо выворачивает, вместе с якорем. Я один поставил на тридцать кило, так он его утащил куда-то, я потом цепь нашёл, а капкан нет. Наглый, гад. Будто знает, что ему ничего не будет. Мы ж его…

— Максим, — сказала Жанна.

Максим замолчал на полуслове.

— Гости с дороги, — ровно сказала Жанна. — Ешь.

— Да я ничего, мам, я…

— Ешь.

Максим уткнулся в уху. Жанна долила мне чаю, хотя кружка у меня была полная. Потом спросила у Олеси, не трясло ли на грунтовке. Олеся ответила, что трясло. Разговор пошёл про грунтовку, которую дорожная служба не чинит с весны, и про то, что в этом году мало судака.

Под столом Пуховик положил голову мне на ботинок и не убирал её.

Максим быстро доел, встал, натянул шапку и снял с гвоздя у двери ружьё в брезентовом чехле, которое я до того принимал за удочку.

— Я к мужикам, мам, — сказал он. — К утру буду.

— Иди, — не оборачиваясь от плиты, сказала Жанна.

Дверь за ним хлопнула. Через окно я видел, как он прошёл по двору мимо пустой будки и свернул за калиткой к лесу, в другую сторону от посёлка.

* * *

К обеду Смолина в любую минуту, не поднимая головы, знала, где в клинике Саня. Саня находился там же, где она.

Первый раз он поймал её у процедурной, с рулеткой в руке.

— Екатерин Андревна, я тут прикинул, — сказал он, заступая ей дорогу. — На втором этаже в большой комнате перегородки. Вы ж в списке писали, сетчатые. Гольдман, пока найдёт, кого послать, пока те приедут, пока замерят, это ж неделя. А я сам могу. У меня кореш на базе, сетку рабицу продаст по себестоимости, профиль я сам нарежу, болгарка есть. За два дня поставлю. Мих приедет, а у нас уже всё стоит.

— Потом, — сказала Смолина и обошла его.

Кувалда, сидевший у Сани в ногах, посмотрел ей вслед и пошёл за Саней, когда Саня пошёл за ней.

Потом Саня возник в ординаторской, когда она села заполнять карту. Он принёс с собой лист, расчерченный от руки на графы.

— Екатерин Андревна, минивэн, — сказал он. — Его ж надо по расписанию. Кто когда берёт, куда едет, сколько бензина. А то Мих вернётся, спросит, а мы не знаем. Я вот табличку сделал, тут дни, тут кто, тут километраж. И на дверь повесить.

— Кто, кроме вас, берёт минивэн? — не отрываясь от карты, спросила Смолина.

Саня посмотрел на табличку.

— Ну, пока никто, — признал он. — Но будут же. Мих сказал, теперь возить будем. Надо ж заранее.

— Потом.

Саня ушёл, но табличку оставил на столе, поверх её карты. Смолина отодвинула её на край. Кувалда, уходя за Саней, обернулся в дверях и посмотрел на неё с укором, которого от бойцового пса ожидать было трудно.

К половине четвёртого Саня появился снова. Смолина как раз вышла из стационара после Шнурка и записывала в лист, что хорь на второй ступени держит ровно.

— Екатерин Андревна, доска, — сказал Саня, будто продолжал прерванный разговор. — В ординаторскую. Белая, маркерная, как в офисах. Слева что надо сделать, посередине что делаем, справа что сделали. Чтоб все видели. Мих приедет, глянет, а там