Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Ну вот, — сказал он. — Вот и всё.

— Вот и всё, — согласилась Смолина. — Идите домой, Кирилл. Я справлюсь.

— Да, — сказал Денисов. — Конечно.

Он не встал. Он взял со стола Санину табличку про минивэн, которую днем Смолина отодвинула на край, и стал её внимательно читать, по графам. Граф там было много, а заполненных ни одной. Смолина смотрела на него через стол. Денисов дочитал табличку и перевернул её на другую сторону. Другая сторона была пустая.

Наверху скрипнула половица, потом ещё одна. Ветшев ходил по второму этажу от клетки к клетке. По скрипу Смолина могла сказать, где он сейчас, у батареи или у третьей комнаты. Он кормил по своему листу, по часам, и вниз спускался только за водой. Тогда же он заглянул в ординаторскую и, увидев Денисова с табличкой и две кружки на столе, кивнул и ничего не сказав, ушёл.

— Кирилл, — сказала Смолина.

— Да? — Денисов поднял голову.

В девять у неё зазвонил телефон. Смолина посмотрела на экран, на Денисова, который замер над табличкой, и взяла трубку быстрее, чем собиралась.

— Михаил Алексеевич.

Денисов сделал вид, что читает пустую сторону таблички. Смолина слушала, отвечала, глядя в стол, и разговор оборвался сам, на полуслове Покровского: связь у него там рвалась. Она положила телефон экраном вниз.

— Ещё кофе? — вставая спросил Денисов.

Смолина посмотрела на свою кружку. Кружка была пустая.

— Ещё кофе, — кивнула она.

* * *

Пуховика я завёл в дом в начале одиннадцатого, почти волоком. Он упёрся на пороге всеми четырьмя лапами и пошёл, только когда я отвязал поводок от перил и сам встал в дверях, загородив ему крыльцо. Наверху он лёг у нашей двери, поперёк, мордой к лестнице, и не стал жевать плед, хотя плед был тут же, под ним. Без пледа в зубах перед сном я видел его считанные разы, и всякий раз у него была температура.

Я сел на пол рядом с ним и приложил ладонь к его боку. Ядро шло ровно, сильно, в моём ритме, без единого лишнего удара. Температуры не было.

«…там… ходят… не спи…»

— Кто ходит? — спросил я вполголоса.

Пуховик не ответил. Он смотрел на лестницу и коротко и часто, принюхиваясь дышал носом.

Олеся вышла из ванной в футболке, с мокрыми волосами, увидела нас на полу и остановилась.

— Миш, ты чего?

— Ничего. Он не хочет спать.

— Он после дороги, — Олеся присела рядом и почесала барса за ухом. — Перевозбудился. Шторм тоже весь вечер какой-то… Ложись, а? Ты обещал спать.

— Какой? — спросил я, не убирая ладони с его бока. — Искрил?

— Нет, — Олеся оглянулась на дверь. — В том и дело, что ни разу. Час у меня на коленях пролежал и ни разу.

— А этот плед не жуёт, — сказал я.

Первый выстрел я услышал, уже стоя у кровати. Он был далёкий, глухой, со стороны леса, и через миг из-за озера вернулось эхо. Через пару секунд ударил второй, ближе. Потом стало тихо, а через полминуты ударил третий, совсем близко, за баней.

Пуховик вскочил.

Без единого звука он кинулся вниз по лестнице, к входной двери. Я успел перехватить его за ошейник на третьей ступеньке, двумя руками. Барса я держал всем весом, упираясь ногой в перила, но он протащил меня ещё на две ступеньки. Только там я его остановил. Под ладонями у меня ходили мышцы, и от загривка шёл холод, как от открытой морозилки.

«…там… там… пусти… надо туда…»

— Нельзя, — сказал я. — Пуховик, нельзя. Стоять.

Внизу открылась дверь из кухни. Жанна вышла в сени, в ночной рубашке и в той же вязаной кофте сверху, прошла мимо нас к входной двери и задвинула засов. Засов был железный, толстый, и входил в скобу с усилием. Она задвинула его до конца и только тогда обернулась.

— Не выходите, — сказала она. — До утра никто не выходит. Держите его.

— Что там? — спросил я.

— Мужики, — сказала Жанна. — Облава. Держите его, Миша. Крепко держите.

Она посмотрела на Пуховика, который рвался у меня из рук к засову, и я увидел, что она смотрит на него с жалостью, но без удивления. Она ждала, что он будет рваться.

Теперь я понимал, зачем нужен был поводок. Белый барс, выскочивший ночью в лес, где мужики с ружьями ищут зверя и стреляют на звук, до утра бы не дожил.

Наверху Олеся позвала Шторма. Шторм не откликнулся. Я оглянулся. Олеся стояла на коленях у кровати, заглядывая под неё, а из-под кровати по полу пробегали голубые искры, короткие и частые, одна за другой.

— Он под кроватью, — сказала она. — Весь искрит. Миш, он так никогда… Шторм, маленький, иди сюда.

Шторм не вышел. Олеся легла на пол, на половик, головой к кровати, и протянула под неё руку. Шторм бил её искрой по пальцам, она шипела, но руку не убирала.

— Сиди с ним, — сказал я. — Я держу этого.

— Держи, — сказала Олеся с пола.

Я сел на ступеньку и обхватил Пуховика обеими руками за шею. Барс рвался ещё минуты три, с каждой минутой слабее. Потом он сел, прижавшись ко мне боком, и сидел так, не сводя глаз с засова.

Выстрелы больше не повторялись. Жанна стояла у двери, положив руку на засов, и тоже слушала.

* * *

Около полуночи Ветшев спустился вниз за кипятком. Чайник на втором этаже Гольдман ещё не купил, это стояло в третьем списке Смолиной, пунктом после вентиляции.

В клинике было темно. Свет горел только в ординаторской, где спала Смолина, положив голову на руки, на раскрытый журнал, рядом с двумя пустыми кружками. Денисов ушёл в одиннадцать. Ветшев видел из окна, как он постоял у крыльца, посмотрел на светлое окно ординаторской и оглянувшись два раза пошёл к остановке. Дверь стационара была закрыта. Днём она стояла открытой, Феликс сидел тогда на насесте у окна, отвернувшись от Ветшева. Теперь из-под двери шла полоска слабого синего света, от дежурной лампы, и за дверью разговаривали.

Ветшев остановился с чайником в руке.

— … повестка вторая, — скрипел за дверью голос, который Ветшев столько ночей слушал в зале, пока не накрывал клетку. — Вопрос о порядке действий на время отсутствия командования. Командование отбыло на Ладогу. Срок отсутствия четыре дня. Связь раз в сутки, вечером, через Скальпель. Вопросы?

— А пирожки? — спросил второй голос, торопливый, с присвистом. — Пирожки на время отсутствия как? По норме или по обстановке?

— Пирожки не входят в повестку.

— Всё входит в повестку,