Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

«…оттуда… пахнет… большой…»

Я посмотрел на три полосы размочаленной ткани у Георгия на рукаве и на двустволку и подумал, что после двух попаданий зверь, которого я знаю, не уходит в лес своим ходом. Он ложится. Если не ложится, значит, я этого зверя не знаю.

— Георгий Иваныч, — сказал я. — Расскажите подробнее, что за зверь там у вас?

Георгий посмотрел на меня из-под бровей и переложил на другой локоть двустволку.

— Вам зачем? — буркнул он.

— Я фамтех, — сказал я. — Мне интересен любой зверь, который после двух попаданий уходит в лес на своих ногах. Я таких ещё не встречал, а я их, поверьте, повидал.

Белобрысый у косяка хмыкнул, но фонарь включать не стал. Георгий помолчал, глядя за калитку, потом всё-таки опустил приклад на ступеньку и упёрся в него ладонью.

— Низкий, — буркнул он. — Вот такой, — он показал рукой у колена, подумал и поднял её повыше. — Широкий, как пень. Сам чёрный, а сверху по спине седое, полосой, от башки до хвоста. Морда тупая, уши мелкие, их и не видно. Собаку он вообще не боится, понимаете? Собака на него, а он на неё. В феврале на Тимофеевского кобеля пошёл, так кобель сам удрал, а кобель у них на медведя ходил.

— Он на людей кидается?

— Первым кидается, — Георгий тронул разорванный рукав. — Я шёл с фонарём, он из-под ёлки вышел и пошёл на меня. Не убегал, шёл. Я ему в бок, он только присел, и опять на меня. Второй раз в бок, он рукав мне ободрал и ушёл в ручей. Тимофеевы его чёртом зовут, — он сплюнул ещё раз. — Я сперва смеялся.

— А сейчас?

Георгий не ответил. Он поднял двустволку, взял её на сгиб локтя и посмотрел на Пуховика, который сидел у моей ноги, прижав уши, и не сводил глаз с темноты.

— В полдень пойдём, — через плечо он бросил Жанне. — С собаками, по крови. Кровь была, я сам видел, по снегу бы её сразу видно было, а тут по траве в темноте не разберёшь. К полудню он уже лежать будет. Найдём и добьём.

— Если доживёт, — хмыкнул белобрысый.

— Доживёт, — отрезал Георгий. — Такой доживёт.

Он коротко кивнул Жанне, одним подбородком, и не оглядываясь пошёл по тропинке к калитке. Белобрысый отлип от косяка, включил свой фонарь и, догнав его, посветил под ноги им обоим. Свет от фонаря долго качался между валунами, а потом свернул за угол забора и пропал.

Жанна закрыла дверь и задвинула засов. Руку с засова она убрала не сразу.

— Чаю, — не спрашивая, решила она и пошла на кухню.

На кухне горела керосиновая лампа, хотя под потолком висела нормальная лампочка.

Жанна поставила на плиту чайник и с полки достала три чашки, а потом, подумав, ещё одну, с отбитой ручкой. Максим сел на табуретку у двери, ружьё в чехле поставил между колен и обеими руками сжал ствол. Руки у него больше не тряслись, только пальцы на чехле побелели.

Я сел у окна. Пуховик лёг у моих ног и положил голову на пол, мордой к двери, хотя за ужином клал её мне на ботинок.

— Барсук это, — заговорил Максим, глядя в чашку, которую перед ним поставила мать. — Только барсук с собаку. Я в мае у ручья видел, где выворотень, под ёлкой. Там ёлку ветром повалило, корни задрало, и под ними нора. Я туда заглядывал, оттуда пахнет, как из погреба, где картошка сгнила. И капкан там лежал, мой, тот самый, без цепи, весь в земле, он его туда приволок, понимаете? Я ещё подумал, зачем ему капкан, он что, его…

— Максим, — сказала Жанна.

Максим замолчал и стал пить чай.

Я посмотрел на Жанну. Она сидела у плиты, спиной ко мне, глядя, как закипает второй чайник, хотя первый ещё не остыл. Плечи у неё были опущены, а полотенце она мяла в руках так, что оно скрутилось в жгут.

Барсук, который весит как собака, кидается на людей первым и не ложится после двух пуль, в мою картину мира не помещался. Барсуки в наших лесах водились, и я их хорошо знал, по прошлым пациентам и по учебникам: зверь осторожный, ночной, от собак уходит в нору и там отбивается. На человека с фонарём он не пойдёт, даже раненый. Полоса у барсука тоже есть, только белая и по морде, а не по хребту.

Это был не барсук. И раз он не ложился, у него было Ядро.

После двух попаданий зверя на ногах держит Ядро. Оно гонит силу в мышцы и пока может, пережимает рваные сосуды. Зверь в это время не чувствует, что ранен. Если пули сидят неглубоко, Ядро держит часов десять, двенадцать. Дальше оно перегревается. Вариантов у него тогда два: сорваться и погаснуть или сорваться и, пока гаснет, кидаться на всё, что движется. Облава с собаками в полдень его застанет как раз таким. Первые собаки, полезшие в нору, останутся калеками. Его добьют только после этого.

Выстрелы были часа полтора назад. До полудня оставалось ещё двенадцать часов, и Ядро могло до него не дотянуть.

Ладно, Покровский. Ты на Ладоге в отпуске, у тебя Олеся наверху и озеро под окном, а в лесу местные мужики разбираются со своим зверем. Тебя туда никто не звал.

Я допил чай. Он был крепкий, с какой-то травой, которую я не узнал, и горьковатый.

— Жанна, — я отставил чашку. — А у вас здесь кто-нибудь такого зверя держал? Может, у дачников?

Жанна обернулась. Она смотрела на меня долго, потом на сына, потом снова на меня.

— Спать пора, — отрезала она. — Поздно уже. Чашку оставьте, я помою.

Сверху скрипнула половица, и я услышал, как Олеся спускается до середины лестницы. Дальше она не пошла.

— Миш, — позвала она из темноты. — Ты где там? Первый час. У тебя, между прочим, отпуск, ты помнишь? Ты его у Смолиной сам выпрашивал.

— Помню, — сказал я. — Иду.

— Пуховика веди. Он без тебя наверх не пойдёт, я уже пробовала.

Пуховик поднял голову, посмотрел на лестницу и снова положил морду на пол, к двери. Рядом лежал его сухой и нетронутый плед.

«…там… больно ему… большому…»

Я подобрал плед, намотал поводок на руку и встал. Пуховик поднялся за мной нехотя, оглядываясь на засов.

Поднимаясь по лестнице, я думал про полдень. Олесе