Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Смолина отложила ручку. Она собиралась сказать «спасибо, Кирилл, я справлюсь», как вчера, и уже открыла рот.

— Оставайтесь, — сказала она. — После закрытия.

Денисов поднял на неё взгляд, кивнул и, вставая, задел стул коленом.

* * *

Утром Олеся объявила программу отпуска.

За завтраком, на кухне у Жанны, намазывая сметаной блин и загибая пальцы свободной руки. Программа была короткая. С утра прогулка к озеру по берегу, до мыса, который мы видели вчера с крыльца, и обратно к обеду, на уху, которую обещала Жанна. После обеда сон, а вечером опять крыльцо и плед.

— Никаких зверей, — закончила Олеся. — Кроме своих. Своих можно гладить, кормить и чесать за ухом. Чужих мы обходим, даже если они машут хвостом и просятся на ручки. Даже если у них лапа, Миш. Особенно если у них лапа.

— А если у них хвост? — спросил я.

— Хвост тоже обходим.

Шторм сидел у неё на коленях и аккуратно ел из ладони творог, по крупинке. Пуховик лежал под столом у моих ног и плед, который я спустил ему с лестницы, опять не жевал. Он лежал на нём мордой к двери, как вчера, только теперь уши у него стояли торчком и поворачивались на каждый звук со двора.

Жанна у плиты молчала. Максима за столом не было, его куртка на гвозде у двери тоже исчезла, а вместе с ней ружьё в брезентовом чехле.

— А Максим где? — спросил я. — С утра не видел.

— У Георгия, — Жанна, не оборачиваясь, подлила мне чаю. — Собак собирают. Пейте, остынет.

— Ты не выспался, — Олеся разглядывала меня через стол.

— Выспался.

— Ты ворочался до трёх. Я видела.

— Ты же спала.

— Я спала, но чувствовала, — Олеся отправила в рот последний кусок блина. — Это женское. Всё, допивай, и идём. Пока солнце.

Я допил чай и поднялся наверх за курткой. Ещё вечером, пока Олеся мылась, я перенёс из багажника в комнату сумку, который всегда носил на случай выезда. В рюкзаке лежала полевая аптечка с зажимами в стерильной укладке и шовным материалом, а в боковом кармане налобный фонарь. Сверху я положил две бутылки воды и бутерброды, которые Жанна завернула нам в бумагу. Бутерброды легли поверх укладки ровно, и молния застегнулась.

Олеся ждала меня у калитки. Шторм ехал у неё в сумке через плечо, высунув наружу голову и передние лапы. Олеся специально для поездки, купила мягкую сумку, с окошком из сетки сбоку, но окошко Шторма не устроило, и он с первого же дня ездил торчком.

— Это что? — Олеся кивнула на рюкзак.

— Вода, — сказал я. — Бутерброды. Жанна завернула, там с сыром и с чем-то ещё, я не смотрел.

Это была правда, процентов на десять по объёму. Олеся кивнула и пошла вперёд.

К озеру от дома Жанны вела тропинка между валунами, прямо вниз, но я сказал, что хочу посмотреть посёлок, и мы пошли в обход, по грунтовке. Олеся не возражала. Посёлок был маленький, в одну улицу и два переулка, дома стояли за глухими заборами, по большей части крашенными в зелёное. Пуховик морщился от печного дыма и от навоза. Я слышал, как где-то в огороде орал петух, судя по голосу, давно и без всякой надежды.

По козам я узнал двор Тимофеевых. За низким забором из сетки ходили три козы, две белые и одна пегая, а с ними два козлёнка, совсем маленькие, на тонких ногах.

Сарай в глубине двора был заперт на висячий замок. На его двери висела подкова. Во дворе никого не было. Из-за сарая, из вольера, басом лаяла собака, в пространство, по долгу службы.

Я замедлил шаг.

Сетка на заборе в одном месте была внизу порвана и неумело связана проволокой, в три узла. Проволока была новая, блестящая. Земля под заплатой была взрыхлена, и с той стороны, во дворе, на ней лежали клочья белой шерсти.

— Ой, какие, — Олеся присела у забора. — Миш, смотри, маленькие. Это же козлята? Они на ножках еле стоят.

Козлята подошли к сетке и стали её нюхать. Один попробовал жевать Олесин рукав через ячейку. Шторм в сумке выгнул спину, прижал уши и зашипел на них так, что у него засветились кончики усов. Олеся засмеялась и отодвинула сумку подальше от забора.

— Ну ты чего? Это коза. Коза маленькая. Она тебя не съест.

Пуховик на поводке обнюхал заплату на сетке и землю под ней. Он сморщил нос, фыркнул, сделал шаг назад и сел, отвернувшись от забора. Шерсть у него на загривке встала дыбом и тут же улеглась.

«…плохо пахнет… много их… злые…»

Я посмотрел на землю под заплатой ещё раз и запомнил, как она взрыхлена. Потом наклонился к Пуховику, как будто поправить ошейник, и положил ладонь ему на загривок.

— Ищи большого, — прошептал я ему в ухо. — Вчерашнего. Который пахнет из-за калитки.

Я толкнул к нему через ладонь вчерашнюю тревогу, ту самую, с которой он рвался к засову. Пуховик повернул ко мне голову, понюхал мою руку и встал.

«…большой… там… знаю…»

Олеся выпрямилась и отряхнула колени.

— Всё, пошли. К озеру налево?

— Налево, — согласился я. — Только Пуховику, кажется, приспичило. Пусть разомнётся.

Пуховик уже тянул поводок мимо поворота к озеру, прямо по переулку, к последним дворам и к лесу. Шёл он ровно, опустив голову к самой траве. Олеся пожала плечами и пошла за ним, рассказывая Шторму в сумке про козлят.

Переулок кончился у колодца. За колодцем начиналось поле с некошеной травой, а за полем стоял лес. В лес уходила натоптанная тропинка, широкая, с колеями от велосипеда.

Пуховик вошёл на неё первым.

В лесу было сыро и тихо. Тропинка шла через осинник, потом через ельник, полого вниз. Минут через двадцать она раздвоилась у большого замшелого камня. Правая её ветка, натоптанная, с велосипедной колеёй, сворачивала к просвету между деревьями. Сквозь него я видел воду. Левая уходила в ельник, узкая, заросшая черничником, и через десять шагов терялась среди стволов.

Олеся, не останавливаясь, свернула направо.

Пуховик упёрся всеми четырьмя лапами и встал. Поводок натянулся, я остановился вместе с ним, и Олеся, сделав ещё шаг, обернулась.

— Миш, нам туда, — она показала на просвет. — Вон же озеро. Видно уже.

— Видно, — согласился я.

Пуховик потянул влево. Он тянул ровно и сильно, всем весом, опустив голову к черничнику, и я, чтобы не упасть, сделал шаг в