Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Отклоняется. Нюша, ты записываешь?

— Записываю, — сказал третий голос, тонкий и серьёзный. — А как писать, «командование» или «Михаил Алексеевич»?

— «Командование». Конспирация. Дальше. Операция начинается завтра, после закрытия. Исполнители известны. Порядок известен. Главное условие, — голос сделал паузу, — всё проводится, пока не заметит Скальпель. Скальпель замечает всё. Поэтому проводится быстро.

— А если заметит?

— Тогда, товарищи, мы скажем, что это было радио.

За дверью кто-то пискнул, похоже, летучая мышь, и кто-то другой зашуршал, будто устраиваясь поудобнее.

Ветшев постоял ещё немного. Можно было открыть дверь или постучать, сказать «сыч, я всё слышал» и посмотреть, что из этого выйдет. Он подумал, что днём Феликс на него не смотрел, а сейчас сидит за дверью и проводит совещание по повестке, и что это, в общем, хороший знак. В зале сыч только орал по ночам, а этот был сытый и при деле.

Он подумал ещё, что это не его дело. Его дело было наверху, со стариками и зверями из зала. Ещё был Шнурок внизу, про которого его сегодня расспрашивала Смолина. Сыча ему никто не поручал. Сыч числился за доктором.

Ветшев налил в чайник кипятка из кулера в коридоре, прошёл мимо двери стационара на цыпочках, насколько это у него получалось в старых ботинках, и поднялся к себе на второй этаж. За его спиной голос за дверью объявил, что совещание переходит к вопросу о пирожках, раз уж от него всё равно не отстанут.

Ветшев вошёл в свою комнату в конце коридора и закрыл за собой дверь.

* * *

Спать никто не лёг. Олеся так и осталась наверху на полу, просунув руку под кровать. Через полчаса Шторм перестал искрить и подвинулся к её ладони. Я спустился на кухню вместе с Пуховиком. Барс шёл за мной на коротком поводке и всё время оглядывался на засов.

Жанна сидела у окна, на табуретке, и не зажигала верхний свет. На подоконнике перед ней стояла керосиновая лампа, прикрученная почти до нуля, так что огонёк в ней был с ноготь. Окно выходило во двор и на калитку, за калиткой начинался лес.

— Чаю? — не оборачиваясь, спросила она.

— Если можно.

Налив мне из тёплого чайника с края плиты, она снова села к окну. Я сел к столу. Пуховик лёг у моих ног, головой на лапах, и смотрел на дверь.

Руки у Жанны лежали на коленях, одна на другой. Правая время от времени сжимала левую. Сидела она прямо, не прислоняясь к стене, и дышала чуть чаще обычного.

За калиткой мелькнул свет. Потом ещё один, правее. Двое шли вдоль забора от леса к посёлку, быстро, с фонарями, и лучи у них прыгали по стволам и по земле. Они прошли мимо калитки и исчезли за углом бани. Жанна проводила их взглядом и не шевельнулась.

— Ваши? — спросил я.

— Тимофеевы, — сказала она. — Старший с младшим.

Где-то далеко, за лесом, залаяли собаки, две или три, взахлёб, потом одна завизжала, и весь лай сразу оборвался. Пуховик поднял голову. Я положил ему руку на загривок и почувствовал под пальцами холод.

«…собачки… кричали… замолчали…»

Я гладил его, пока не ушел холод.

Через четверть часа фонари прошли мимо забора ещё раз, теперь в обратную сторону, к лесу. Их было уже три. Один из них остановился у калитки и посветил во двор, на окно, и я увидел, как Жанна прикрыла ладонью лампу. Фонарь постоял и ушёл дальше.

— Жанна, — сказал я. — Это часто у вас так?

Она убрала ладонь с лампы и долго смотрела в окно, туда, куда ушёл фонарь.

— С зимы третий раз, — сказала она. — В феврале ходили, в мае ходили. Теперь вот.

— И что, никого?

— Никого, — сказала Жанна. — Ни разу. Коз вот только всё меньше. У Тимофеевых было пять, теперь три.

Она помолчала и добавила, глядя на будку за окном:

— Я Буяна этой весной в дом не забрала. На цепи оставила. Думала, ничего, собака большая.

Я посмотрел на будку и на цепь у входа, рыжую от ржавчины, и ничего не стал спрашивать.

Жанна встала и, подкрутив лампу, налила мне свежего чаю, хотя я ещё не допил. На часах над плитой было без пяти двенадцать.

Во дворе хлопнула калитка.

* * *

Жанна отодвинула засов только после того, как с крыльца постучали два раза и Максим сказал из-за двери: «Мам, это мы». Она открыла, и из темноты на меня потянуло холодом, мокрой хвоей и порохом.

Их было трое. Первым вошёл Максим, без шапки, с ружьём в руке, рыжий и мокрый до колен, а за ним мужик лет тридцати пяти, белобрысый, в оранжевой охотничьей жилетке поверх ватника, с фонарём, который он так и не выключил. Третий остался на крыльце, в дверях, и в сени заходить не стал.

Я вышел за Жанной на крыльцо. Пуховик пошёл со мной, у самой ноги, на коротком поводке, и я намотал его на руку.

Третьему было лет шестьдесят. Невысокий и широкий, в брезентовом плаще до колен, он держал двустволку переломленной на сгибе локтя. Седую щетину он не брил, похоже, с позавчера. Левый рукав плаща был у него разорван от локтя до плеча, под ним виднелся свитер, тоже разорванный. Кожу под свитером не задело. Я посмотрел на края дыры. Ткань была размочалена, с вытянутыми нитками, и шла тремя полосами.

— Георгий Иваныч, — сказала Жанна. — Заходите, чаю налью.

— Не надо, — сказал Георгий. — Спать пойдём.

Он коротко посмотрел на меня, сверху вниз, потом на Пуховика. На Пуховике его взгляд задержался.

— Это чей?

— Мой, — сказал я. — Мы у Жанны отдыхаем. Из города.

— Из города, — повторил Георгий тем же тоном, каким продавщица в посёлке повторила «барсу». — С барсом. Сюда.

— С барсом, — сказал я. — На поводке. Он домашний, в лес не пойдёт. Я его весь вечер за ошейник держал.

— Держите на поводке, — сказал Георгий. — Крепче держите.

Белобрысый в жилетке выключил фонарь и прислонился к косяку.

— Георгий Иваныч, может, правда чаю…

— Сказал, спать.

Максим молчал. Он стоял в сенях, держа ружьё стволом вниз, и смотрел в пол. Я видел, что у него мелко трясутся руки, как после долгой ходьбы на холоде или после чего-то похуже.

— Поймали? — спросил я.

Георгий сплюнул с крыльца в темноту.

— Ушёл, гад, — сказал он. — В третий раз ушёл. Я его видел, как вас вижу, шагов с двадцати. Два раза в него попал, точно попал. А он ушёл.

Пуховик у моей ноги прижал